Книга Сестра молчания, страница 89 – Мария Воронова

Мура засмеялась:

— За час они только вспомнят, что вы вообще от них хотите, поверьте старой бюрократке. До конца рабочего дня подожду, а там уж буду действовать по обстановке.

Элеонора вдруг крепко пожала ей руку и быстро пошла к темной арке, похожей на распахнутую пасть.

«Как же мы докатились до такого, – вздохнула Мура, – власть народа, власть для народа, а в госучреждения идешь как в последний бой».

Она огляделась. Закрыла глаза, но солнце проникало сквозь тонкую кожу век и не давало задремать. Минут через десять Мура заскучала, поднялась со скамейки и вышла на улицу. Только она приблизилась к дверям прокуратуры, дежурный милиционер посмотрел так выразительно, что Мура скорее отошла к соседнему зданию, где жались несколько женских фигур, бледных, как призраки, и неуместных в ясный солнечный день.

Если она будет прогуливаться перед прокуратурой, то милиционер ее арестует, а если отойдет далеко, то разминется с Элеонорой. Пришлось вернуться в садик. Скамейка была уже занята пожилыми дамами в ажурных соломенных шляпках, и Муре показалось неловко нарушать их тет-а-тет.

Она подошла к горячей от солнца железной двери в подвал и стрельнула папироску у курившего там человека, одетого как бурлак со знаменитой картины.

Почему-то вздохнув, он угостил ее и поднес спичку, на которой в лучах солнца совершенно не было видно огонька, так что сразу и не поймешь, почему папироса разгорелась. Руки у него были красные, одутловатые, с черными ногтями. Грязь въелась так глубоко, что стала уже и не грязью вовсе. Муре захотелось посмотреть на его ладонь, на мозоли, которые уже никогда не пройдут. «Семнадцать лет советской власти, а у рабочего человека все еще такие руки, – вздохнула она, – разбитые, раздавленные тяжелым трудом. Что он может этими руками, что ими чувствует? Хочется ли вообще кого-то приласкать такой рукой? Как вообще возьмешь на руки новорожденного сына, когда знаешь, что у тебя пальцы как терка?»

Человек еще раз вздохнул и вернулся в подвал. Дверь за ним тяжело ухнула.

Мура затянулась, чувствуя, как от крепкого табака закружилась голова. Или это не от табака, а оттого, что она снова подумала о Гуревиче и их поцелуе?

Эти воспоминания приходили внезапно и били под дых, так что у Муры подгибались ноги.

С того вечера им ни разу не удалось поговорить наедине, и не случайно. Мура теперь не засиживалась, уходила со службы минута в минуту, вместе с секретаршей, чтобы Гуревич не мог поймать ее в кабинете одну.

Когда они сталкивались в коридоре, темное иконописное лицо Лазаря Ароновича вспыхивало радостью, он останавливался, а Мура, наоборот, ускоряла шаг, невнятно ответив на его приветствие, и сжимала кулаки, чтобы не обернуться.

Мура знала, что им нельзя было целоваться. Запрещено со всех сторон. Она замужем, и этого аргумента абсолютно достаточно, чтобы не сближаться с посторонними мужчинами. Это табу для любой уважающей себя жены.

Не о чем больше думать, но ведь есть и еще один запрет. Она – руководящий работник, секретарь партийной организации, ей нельзя крутить романы с сотрудниками. Даже если бы она была свободная женщина, все равно нельзя. Это противоречит коммунистической морали и вообще некрасиво.

И все же несмотря на двойной запрет Мура знала, что, если Гуревич снова поцелует ее, она не сможет сопротивляться.