Книга Сестра молчания, страница 95 – Мария Воронова

— Помнишь, Костя, во время Гражданской войны я недолго сидела в тюрьме?

Он кивнул.

— Но я никогда не говорила тебе, что, пока я там была, меня изнасиловал конвоир. Прости, я обязана была тебе сказать…

— Нет, не обязана, – жестко перебил он.

— Короче говоря, не сказала.

Он молчал, только взял ее за руку и крепко стиснул.

— Костя?..

— Ты поэтому оттолкнула меня, когда я приехал в командировку? – спросил он хрипло.

— Да. Но я потом побежала на вокзал и всю ночь там провела, надеясь снова тебя встретить.

— А я улетел на аэроплане. Я ведь, дурак, понял тогда, что с тобой случилось что-то плохое, но не знал, как к тебе подступиться, а надо было просто взять тебя за руку и не выпускать.

— Или лучше забыть совсем и жениться на нормальной девушке.

— Но я на тебе хотел. И видишь, судьба нас в конце концов соединила.

— Я должна была тебе во всем признаться прежде, чем она это сделала.

Костя молча вышел, но быстро вернулся с валерьянкой. От острого запаха Элеонору замутило.

— На-ка, выпей, – Костя протянул ей мензурку.

— Лучше водки.

— Пей-пей.

Она повиновалась:

— Спасибо.

Костя взял мензурку у нее из рук и поставил на подоконник, как раз на глубокую извилистую трещину, похожую на реку Нил.

Элеоноре показалось, что он хочет остаться один и перекурить эту новость, и она направилась к двери, но Костя быстро обнял ее и прижал к себе:

— Если честно, Леля, я не знаю, что тебе сказать…

— Да что тут скажешь.

— Я люблю тебя вместе со всем, что с тобой было, вот и все.

Элеонора покачала головой:

— Ты заслуживал лучшего.

— Ты дура, что ли, Леля? Я любил тебя и хотел быть с тобой.

— Ты просто хорошо ко мне относился. Как к человеку.

Костя вдруг отстранил ее и внимательно посмотрел в глаза, держа за плечи на вытянутых руках, как дальнозоркий человек читает газету:

— Знаешь что, Леля? Давай начистоту! – сказал он отрывисто. – Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. Нет таких слов, чтобы бывшее сделать не бывшим.

— Нет.

— Но старые раны зарубцовываются.

— Или гноятся всю жизнь.

— Если не убрать осколки.

«Осколки, что это в переносном смысле, – вдруг подумалось Элеоноре, – старые обиды? Тайны друг от друга? Неотданные долги? Неисполненные обещания? Кто знает…»

Освободившись из Костиных рук, она села на табуретку, безвольно опустив плечи, опустошенная и слабая. Костя обнял ее, прижал к себе, так что голова ее уперлась в его впалый живот, и щекой она почувствовала грубый шрам сквозь ткань рубашки.

— Это прошло, Леля, давно прошло.

— Костя, а когда ты меня полюбил? – невнятно спросила она в этот шрам.

Рука Кости сильнее надавила ей на спину:

— Как когда? Всегда… Как тебя увидел, только сразу этого не понял.

Элеонора вскочила с табуретки:

— Подожди! А Лиза?

— А что Лиза?

— Ты же был в нее влюблен!

Костя с улыбкой сложил большой и указательный палец, оставив между ними крохотный зазор:

— Самую чуточку. Мы с ней просто весело проводили время.

— Как это?

— Ну она была, знаешь, как бы это теперь назвали, передовая девушка для своего времени, да и я тоже, что греха таить, по молодости в этом смысле являлся большим вольнодумцем. Подожди, а она разве что-то другое тебе рассказывала про нас?

Элеонора покачала головой:

— Нет. Она как раз говорила, что просто развлекается с тобой перед замужеством. Но я была уверена, что ты любишь ее по-настоящему.