Книга Новая сестра, страница 114 – Мария Воронова

…Он ждал ее возле работы. В тот день Катя дежурила сутки, и просто повезло, что она понесла биксы в автоклавную, иначе бедный Владик совсем замерз бы в ожидании.

Он проводил Катю до кирпичного домика, занесенного снегом по самые окошки. Катя не знала, можно ли доверить биксы гражданскому лицу, поэтому на всякий случай несла их сама и почему-то больше думала о том, чтобы ничего не уронить, чем слушала, что говорит ей Владик. Но вот биксы были сданы, и на обратном пути она наконец поняла, что он ее любит и предлагает снова встречаться.

— Я так соскучился по тебе, Катя, – Владик хотел взять ее за руку, но Катя быстро отступила. Снова непонятно, почему важнее всего было, чтобы никто из сослуживцев не заметил, как она кокетничает с посторонними на работе.

Договорились встретиться завтра в семь вечера на Невском. Катя, как назло, не рассчитала времени и пришла раньше, пришлось прятаться в колоннаде Казанского собора, и когда в назначенный час появился Владик, Катя так замерзла, что вышла к нему сразу, не выжидая положенных этикетом пяти минут. Увидев ее, Владик улыбнулся, радостно, открыто, совсем, как в прежние времена, обнял ее, и наступил редкий момент, когда слова не нужны. Катя прижималась щекой к его щеке, чувствовала на своих губах его дыхание, и несколько коротких минут знала, что все остальное не имеет значения. Собрания, речи, пусть даже предательства, это неважно, главное, что они предназначены друг другу самой судьбой. Она так и не смогла забыть Владика, а он не смог забыть ее. Вокруг столько девушек, гораздо красивее, с хорошим происхождением и правильным мировоззрением, а ему нужна Катя.

— Прости меня, – сказал Владик, нехотя выпуская ее из объятий, – прости. Если бы я только знал, как тебя спасти, я бы это сделал.

— Я давно простила тебя, – Катя крепко сжала его руку, внезапно почувствовав в своих словах привкус лжи, удививший ее саму.

Все вернулось на круги своя, стало как прежде. Снова они гуляют по темным вечерним улицам Ленинграда, спасаясь от ветра в глухих дворах-колодцах, снова ее рука в его руке, и снова они целуются в темноте, чувствуя, как тают снежинки на губах друг у друга.

Все так, как прежде, да не так. Почему-то не хочется ей летать, как раньше, и глаза не светятся от счастья. Не чувствует она в себе прекрасной тайны, и, черт побери, в институте она больше не учится!

Прощать необходимо, это долг порядочного человека, но, боже мой, какая же это оказалась трудная работа! Какой-то прямо-таки сизифов труд, потому что каждый раз при виде Владика приходилось начинать все заново. Напоминать себе, что у него не оставалось иного выбора, что на другой чаше весов были жизни матери и сестры Владика, что если бы он вступился за бабушку и внучку Холоденко, то только навлек бы на себя беду, а их участь никак не изменилась бы. Все это Кате приходилось повторять себе снова и снова, а в голове звучал ехидный голосок, что при всем при том Владик продолжает спокойно учиться в институте, и скоро получит диплом врача, а его возлюбленной так и придется всю жизнь куковать со средним образованием.

Катя пыталась заглушить этот въедливый противный голосок, но он никак не хотел униматься, а по ночам напористо ее будил, вызывая в памяти картину того прискорбного собрания. Красивый Владик, пшеничная челка развевается, на груди блестит комсомольский значок… Стихи бы читать про любовь с такой страстью, а нет, изо рта льется штамповка про врагов советской власти, которые затаились и мелко вредят. Это «мелко» особенно задело Катю, будто они с Таточкой какие-то грызуны.