Книга Ангел скорой помощи, страница 51 – Мария Воронова

— Давно пора стерилизовать алкоголиков, – буркнул Костя.

Владимир Андреевич искоса взглянул на него:

— Честно сказать, иногда, глядя на таких Юлечек, я и сам так думаю. Но, Костя, это шаг на запретную дорогу.

— Можем случайно не дать шанс Бетховену?

— Ну Бетховен такой один даже не на миллион дебилов, а на все человечество, так что статистика не на его стороне, – усмехнулся Владимир Андреевич, – дело не в результате, а в том, что на эту дорогу просто нельзя ступать, если мы хотим оставаться людьми. Нельзя, и все. Ладно, хватит философии, давай писать.

Костя взял ручку.

Протокол операции Владимир Андреевич продиктовал, а посмертный эпикриз предоставил на откуп Коршунову, дав только самый общий план. Ребенок детдомовский, с множественными пороками развития, серьезно проверять историю не будут, на ЛКК не потянут, и родителей нет, которые могли бы писать жалобы, так что можно сильно не стараться и доверить аспиранту оформление истории. Главная трудность этого занятия – уместить все диагнозы в соответствующих графах бланка.

— Ладно, не кисни, – сказал начальник, уходя, – наша совесть чиста, мы сделали что могли. Как оформишь историю, закинь на пост, утром старшая в морг отнесет.

— Так точно, Владимир Андреевич.

Костя остался в ординаторской один, можно было убрать с лица скорбное выражение. Хотя и Владимир Андреевич не сильно горевал, скорее досадовал, что операция прошла так неудачно, но, пока шел по территории клиники к машине, и это чувство у него прошло, вытесненное уверенностью, что в ходе операции он нигде не ошибся и его вины в летальном исходе нет. И правильно, нельзя умирать с каждым больным. Все это знают, все умеют отстраняться от чужого горя, но в приличном обществе ты не можешь равнодушно отнестись к смерти ребенка. Приходится лицемерить.

Дописав историю и проверив, правильно ли заполнены все графы, Костя вышел на пост и с неудовольствием увидел, что дежурит Надя. Меньше всего сейчас хотелось общаться с единственным человеком в мире, кому была небезразлична судьба этого ребенка. Глаза ее были красные, а руки дрожали. Сегодня даже дети, чуткие к чужому настроению, не липли к ней.

Он подошел, хотел отдать историю, но в последний момент спрятал руки за спину.

«Завтра утром приду пораньше и сам старшей отдам», – решил он.

— Все в порядке? Никого срочно смотреть не надо? – сказал Коршунов, отвечая на вопросительный взгляд Нади.

— Нет, Константин Петрович, под наблюдением пациентов нет, и тревоги никто не вызывает.

Сказав это, Надя поморщилась и, видимо, чтобы скрыть слезы, опустила глаза и принялась перебирать папки с историями.

Напомнив себе, что ничем не виноват перед этой медсестрой, Костя попрощался:

— В таком случае до завтра.

Он вернулся в ординаторскую, но вдруг словно против собственной воли снова пришел на пост, где Надя продолжала бесцельно перекладывать папки с места на место.

— Как вы себя чувствуете? – спросил он.

— Я могу работать, – всхлипнула она.

— Не сомневаюсь.

Больше всего на свете хотелось на улицу, поскорее смешаться с толпой в метро и забыть сегодняшний день, но Костя продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу и не в силах выдавить из себя ни слова утешения, как двоечник, внезапно вызванный к доске.

— Вы сделали все, что могли, – Надя подняла на него заплаканные глаза. От слез лицо ее опухло и сделалось совсем некрасивым, – другого выхода не было.