Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 101 – Валери Овчинникова

Полиция просит его дать пояснения тоже. Он идет.

Андрей остается рядом.

— Ты хорошо сказала, — говорит он.

— Не хвали.

— Не буду.

— И не извиняйся сейчас.

— Не буду.

— И не объясняй про заем.

— Объясню вечером.

— Я сказала не сейчас.

— Я сказал вечером.

Смотрю на него резко.

Он стоит спокойно. В глазах усталость, тревога и упрямство. Мое упрямство узнает его упрямство и готовится к драке.

— Ты решил?

— Да. Потому что правда, сказанная поздно, уже нанесла вред. Я не хочу дальше оставлять ее между нами в тишине.

— Между нами?

— Да.

Вот опять. Между нами. Не боится произносить. Не отступает в «если». Не делает вид, что вчерашняя ночь была просто удобным эпизодом. И я злюсь. Потому что часть меня хочет именно этого: чтобы не отступал.

— Вечером, — говорю.

— Вечером.

К полудню история успевает разойтись сильнее.

Наш эфир набирает просмотры. Комментарии меняются. Не все, конечно. У людей, которые любят грязь, грязь всегда вкуснее хлеба. Но многие пишут поддержку. Кто-то выкладывает старые фото пекарни, кто-то вспоминает, как я давала детям бесплатные пряники на Новый год, кто-то пишет про заказы на свадьбы и поминки. Оказывается, двенадцать лет работы — это не только счета и усталость. Это следы в чужих днях. И сегодня эти следы возвращаются ко мне строками.

«Марина сама пекла нам торт на выписку».

«Мой отец перед смертью ел только их хлеб».

«Лавров дал деньги? И что? Пекарню делала она».

Читаю последний комментарий и долго смотрю на него.

Вот так просто.

Да. Деньги дал Андрей. Пекарню делала я.

Надо будет запомнить.

К двум часам становится понятно: рейдерский набег сорвался. Документы у полиции, поддельный сертификат отозван, арендодатель прислал письменное подтверждение, банк заморозил любые изменения, поставщик привез муку по старым реквизитам и еще добавил в накладную коробку яблок «для Марины Викторовны, держитесь». Рома сказал, что из яблок сделает слойки. Практичный человек. Из любой поддержки делает выпечку.

Веронику и Артема увозят давать объяснения. Селиванов едет сам, но под пристальным взглядом Петра Аркадьевича. Олег остается у пекарни, будто не знает, куда идти. Потом садится в машину и уезжает.

Я смотрю ему вслед через стекло.

Боли меньше, чем вчера.

Пустоты больше.

Наверное — нет, это слово я себе запретила. Скорее так: брак умирает не в день измены. Он умирает порциями. Сегодня умерла еще одна.

К вечеру я падаю на стул в кабинете и закрываю глаза.

Пекарня закрыта. Сотрудники ушли. Нина Павловна, уходя, сказала: «Марина, я вами горжусь, но платье завтра наденьте ярче. Аферисты любят бледных женщин». Я обещала подумать. Не потому, что собираюсь слушаться, а потому что спорить сил уже не было.

Андрей входит без стука, но дверь была открыта.

— Можно?

— Ты уже вошел.

— Могу выйти и зайти заново.

— Поздно. Садись.

Он садится напротив.

На столе между нами блокнот, документы по ЭЦП, пустая чашка и тарелка с яблочной слойкой, которую Рома заставил меня оставить. Я ее не съела. Андрей смотрит на тарелку, но сегодня молчит. Умнеет.

— Говори, — произношу я.

Он кивает.

— Двенадцать лет назад Олег пришел ко мне сам. Сказал, что у тебя мечта, что банк дает плохие условия, что ты не согласишься брать деньги у меня. Я предложил оформить заем тебе. Он отказался. Сказал, что ты воспримешь это как вмешательство, а он твой муж и сам отвечает за семейные решения. Я должен был уйти. Вместо этого дал ему деньги. Под договор. Без доли. Без права голоса. С возвратом. Я решил, что пекарня важнее моей правоты.