Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 24 – Валери Овчинникова

Отвечать Веронике я не стала.

Очень хотелось, конечно. Руки сами тянулись написать что-то взрослое, точное и достаточно тяжелое, чтобы телефон у нее нагрелся. Но после вчерашнего я уже поняла: каждое слово теперь может стать документом. Значит, пусть молчит мой язык, пока работают скриншоты.

Я не ложусь.

Смысла нет. До подъема час с небольшим, а если я сейчас закрою глаза, то или не встану, или проснусь с лицом, от которого даже тесто не поднимется из уважения к трауру. Иду на кухню, ставлю чайник, достаю хлеб. Тот самый багет, который Андрей отдал мне ночью. Смешно: муж вынес рецепты, любовница прислала фото, а я в четыре утра ем багет, купленный мужчиной, который двадцать пять лет ждал удобного момента и выбрал для появления день моего семейного обвала. Впрочем, удобного момента у меня в жизни больше не будет. Значит, пусть хотя бы хлеб будет хороший.

Телефон молчит минут пятнадцать.

Потом звонит Олег.

Я смотрю на экран, включаю запись и принимаю.

— Ты что устроила? — спрашивает он без приветствия.

Прекрасно. Начинаем с претензии. Удобно, когда человек даже не пробует изображать раскаяние.

— Конкретнее, Олег. За последние сутки список большой.

— Ты отправила юристу фото?

— Я отправила юристу доказательство того, что Вероника владеет вещью, забранной из моего сейфа.

— Это не твоя вещь.

Вот сейчас я все-таки откладываю хлеб. С едой лучше не нервничать, можно подавиться бывшим мужем в переносном смысле и багетом в прямом.

— Блокнот мой.

— Рецепты создавались в период брака.

— Тесто тоже поднималось в период брака. Ты теперь будешь претендовать на дрожжи?

— Не язви.

— А ты не кради.

Он молчит. Дышит тяжело. Я уже знаю это дыхание. Так он злится, когда не может сразу продавить. Раньше после такого дыхания я обычно уступала. Не потому, что соглашалась. Потому что хотелось закончить ссору, сохранить вечер, не портить Алисе ужин, не слушать потом ледяное молчание. Сколько женщин годами уступают не из слабости, а ради тишины, за которую потом платят собой.

— Марина, — говорит он тише. — Ты сама довела до этого.

Вот она. Родная песня. Даже мелодию менять не надо.

— Я довела тебя до того, что ты перевел деньги на фирму любовницы и вынес из пекарни документы?

— Ты начала войну.

— Нет, Олег. Я застала тебя на поле боя, где ты уже расставил стулья, пригласил Веронику и подписал платежку.

— Ты выставила меня перед людьми.

— Ты сам пришел с ней в мою пекарню.

— Нашу.

— Вот это и выясним.

Он резко выдыхает.

— Ты пожалеешь, если пойдешь до конца.

Я смотрю на темное окно кухни. В стекле отражается женщина в домашнем кардигане, с убранными волосами, без макияжа, с уставшим лицом и злостью в глазах. Никакая не героиня обложки. Просто женщина сорока пяти лет, которой надо открыть пекарню через два часа и не дать мужу украсть дело жизни. Ничего романтичного. Зато честно.

— Олег, — говорю. — Я уже жалею. Но не о разводе.

Отключаюсь.

Через десять минут приходит сообщение от Алисы.

«Мам, я не сплю. Папа мне написал, что ты хочешь посадить его из-за денег. Это правда?»

Сажусь прямо на кухонный стул.

Вот и дочь.

Олег уже работает по всем направлениям. Мужчины, которые выводят деньги, очень любят обвинять женщин в том, что они слишком жестко защищаются. Особенно перед детьми. Даже если дочери девятнадцать, она все равно ребенок, когда родители начинают делить жизнь на куски.