Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 139 – Валери Овчинникова

Мама за моей спиной молчит.

И это молчание я понимаю прекрасно. Она сейчас тоже не верит. Не потому, что мы злые и черствые женщины, которым подавай кровь на бумаге. Просто за последние дни Максим так много говорил, угрожал, обещал, обвинял и давил, что его словам уже требовалось сопровождение юриста, печать, подпись и желательно два свидетеля.

Я включаю запись на телефоне. Не прячу. Просто кладу рядом на тумбу.

— Повтори, — говорю в домофон.

Максим смотрит прямо в камеру. Думаю, он понимает, что я записываю. Раньше бы разозлился. Сказал бы что-нибудь про недоверие, цирк и мою новую жизнь под диктовку юриста. Сейчас только выдыхает.

— Я отказываюсь от требования определить место жительства детей со мной. Даня и Соня должны жить с тобой.

Мама тихо выдыхает за моей спиной. Я — нет. Пока рано. Хорошие новости от Максима у меня теперь проходили карантин.

— Завтра через адвокатов, — говорю я. — Устно это ничего не значит.

— Знаю.

Вот это «знаю» звучит странно. Не как уступка, а как признание очевидного. Непривычно. Настолько, что я даже внутренне напрягаюсь сильнее.

— Почему? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд, потом снова поднимает.

— Потому что сегодня Даня говорил со мной как взрослый.

Я молчу.

— А он не должен, — добавляет Максим глухо. — Ему восемь. Он не должен спрашивать, правда ли его мать пользовалась моими деньгами. Не должен выяснять, почему я был несчастен. Не должен знать, кто кого разрушил.

Интересно. Значит, все-таки дошло. Не после школы, не после опеки, не после суда, а после того, как чужая женщина полезла в голову его сыну с формулировками, которые взрослому-то читать противно.

Поздно. Но, видимо, иногда поздно — это все равно лучше, чем никогда.

— Я не хочу, чтобы ты сейчас выглядел хорошим, Максим, — говорю ровно. — Мне не нужна ночная сцена раскаяния у калитки. Завтра ты при юристах отзываешь требования, подписываешь порядок общения, запрет контактов Кристины с детьми и алименты. Официально. Письменно.

Он сжимает губы.

Вот. Алименты сразу вернули нам знакомого Максима. Того, который «я и так буду помогать». Заранее слышу.

— Я буду помогать детям, — говорит он.

Ну конечно.

Мама за моей спиной еле слышно хмыкает.

— Нет, — отвечаю я. — Ты будешь участвовать в содержании детей. Не помогать. Не по настроению. Не когда тебе удобно. Не как красивый жест. Официально.

Он молчит.

— Это мои дети, — наконец говорит он.

— Вот именно.

Пауза.

Долгая, неприятная. Но не пустая. В этой паузе у нас десять лет брака, моя старая куртка, которую я не покупала, потому что детям нужны были ботинки, его дорогие часы, мои списки продуктов, его фраза «я зарабатываю», мои ночи с температурой у детей, его усталость после работы, моя усталость, которая вроде как работой не считалась. Все это стояло между нами у старой маминой калитки и тоже слушало.

— Завтра, — говорит он. — При юристах.

— Хорошо.

— Можно увидеть детей?

— Они спят.

— Я тихо.

— Нет.

Он дергается.

— Алина…

— Нет, Максим. Не сегодня. После сообщений, суда, всего этого — нет. Ты увидишь их по графику. Когда они будут готовы. И когда психолог скажет, что можно спокойно.

— Ты теперь каждую встречу через психолога будешь пропускать?

— Если потребуется — да.

Он усмехается. Усталой, почти беззлобной усмешкой.