Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 40 – Валери Овчинникова

Костюм был темно-зеленый. Не яркий, не елочный, а такой спокойный, деловой. Жакет с хорошей посадкой, юбка до колена, ткань плотная. Когда-то я в нем чувствовала себя почти взрослой серьезной женщиной. Сейчас я чувствовала себя женщиной, которая собирается влезть в свое прошлое и очень надеется, что прошлое не треснет по швам на бедрах.

— Мам, он мне не подойдет, — сказала я, держа юбку перед собой.

— Подойдет.

— Я рожала два раза.

— И что? Ткань тоже многое видела, не жалуется.

— Очень поддерживающе.

— Иди меряй.

Мама вообще утром была в режиме военного командира. В семь тридцать она накормила детей кашей, в восемь проводила Даню в школу через соседку Валентину Петровну, потому что та как раз вела внука, в восемь пятнадцать нашла мои документы, в восемь двадцать выдала мне список того, что надо сказать на собеседовании, в восемь тридцать сообщила, что волосы у меня красивые, но вид у них такой, будто они тоже подали на развод и пока живут отдельно от хозяйки. На этой фразе я чуть не подавилась чаем.

Волосы, кстати, были отдельной трагедией. Рыжие, густые, непослушные и после вчерашней ночи окончательно решившие жить своей жизнью. Раньше Максим любил мои волосы. Еще до свадьбы говорил, что я похожа на огонь. Потом огонь превратился в удобный пучок на затылке, который не мешает мыть полы, готовить, бегать за детьми и искать по квартире чужие носки. Вот такая эволюция страсти. Сначала ты огонь, потом — резинка для волос и заколка-краб.

Я влезла в костюм с третьей попытки.

Вернее, юбка сдалась не сразу, но сдалась. Молния пошла вверх с таким звуком, будто мы обе заключили временное перемирие. Жакет сел неожиданно хорошо. Не идеально, конечно. Грудь после двух детей и гравитации уже имела свои взгляды на деловой стиль, талия тоже как-то скромно намекнула, что за последние десять лет многое поменялось, но в целом… в целом в зеркале стояла женщина.

Не замученная домохозяйка в растянутой футболке.

Не жена, которую можно обвинить в том, что она перестала за собой следить.

Женщина.

Бледная, с синяками под глазами, нервная до состояния вибрирующего чайника, но женщина.

Я смотрела на себя и не знала, плакать или сразу попросить у мамы сфотографировать на память: «День первый. Обнаружена живая особь Алины Викторовны, ранее считавшаяся исчезнувшей в быту».

— Ну? — спросила мама из-за двери. — Вылезай.

— Я боюсь.

— Костюма?

— Всего.

— Тогда тем более вылезай.

Я вышла.

Мама посмотрела на меня и неожиданно замолчала. Вот это было страшнее любой критики. Мама молчит — значит, либо всё очень плохо, либо она сейчас заплачет. Оба варианта не входили в мои планы, потому что тушь я еще не наносила, а плакать без туши — это как-то бессмысленно. Драмы меньше.

— Что? — не выдержала я. — Тесно? Старомодно? Вид как у учительницы, которую выгнали из школы за нервный срыв?

— Красиво, — сказала мама.

Просто.

Без «но».

Я сглотнула.

— Правда?

— Правда. Только волосы надо убрать.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале в прихожей. Волосы действительно надо было либо убрать, либо официально признать их отдельным участником собеседования. Мама принесла зеленый ободок. Тоже мой, древний, из какой-то прошлой жизни. Я даже не помнила, что он существовал. Но когда убрала им волосы с лица, стало лучше. Строже. Чуть взрослее. Чуть увереннее. Хотя внутри уверенности было примерно как денег на карте: формально что-то есть, но лучше лишний раз не проверять.