Книга Развод. Любить нельзя вернуться, страница 92 – Ирина Романовская

Новая попытка оторвать голову от подушки проваливается с треском. Жар охватывает тело, кашель забирает остаток силового заряда.

Темнота. Вакуум. Бездонная пропасть. Лечу куда-то без остановок.

Бам. Бам. Бам.

Ритмичный глухой стук по металлу вырывает меня из лап темноты.

Бам. Бам. Бам. Бам.

Уши вынуждены на происходящем вокруг.

Бам. Бам.

Не могу оторвать веки друг от друга. Они словно склеились.

Бам. Бам. Бам.

Сцепив зубы, поднимаю левую руку. Пальцами ощупываю распухший нос, тру щеки и лоб. Силы на минимуме, но все равно их больше, чем раньше.

Бам. Бам. Бам. Различаю звуки все лучше. Бам. Бам. Это же капли дождя тарабанят по подоконнику по ту сторону окна. Бам. Бам. Бам. Осторожно приоткрываю один глаз, следом второй.

Из-под дрожащих ресниц и через окружающий полумрак едва удается различить изножье одноместной кровати.

Бам. Бам. Бам. Шум дождя помогает лучше концентрироваться. Я точно не дома. Поворачиваю голову, смотрю по сторонам. Слева стоит тумба с кучей фруктов, справа еще одна тумба и койка, подобная моей, только пустая.

Я пребываю в больничной палате, но понятия не имею почему и как тут оказался.

Шум дождя доносится откуда-то сзади над головой. Пытаюсь приподняться на локтях, но дикая боль в правой руке прибивает меня обратно к матрасу.

— Да чтоб тебя! — чертыхаюсь, вспомнив о своей схватке с бетонной стеной ночного клуба.

Мой осипший голос едва различим через скрип больничного матраса. Стиснув зубы, тянусь к бутылке минералки, которую кто-то заботливо оставил на тумбе. Открутив крышку, с жадностью припадаю к пластиковому горлышку.

Глотаю, глотаю, глотаю спасительную жидкость. Никак не могу остановиться. Только новому приступу кашля удается прервать мой безудержный водопой. Легкие жаром пекут, обильная мокрота мешает вздохнуть. Меня скручивает пополам. Стучу кулаком по грудной клетке, чтобы хоть как-то прекратить этот приступ.

Когда кашель наконец утихает, я падаю обратно на подушку. Отдышка такая сильная, будто я битый час мешки с углем тягал на собственном горбу.

Прикрываю глаза на долю секунды. Дверь внезапно открывается и в палату въезжает стойка с капельницей, которую уверенно толкает идущая следом маленькая медсестричка в белом халате. Когда мы с ней встречаемся взглядами, она ойкает и едва не роняет на пол металлический лоток со шприцами и ватой.

— Доброе утро, — справившись с испугом, медсестра подходит ближе. Дергает кнопку настенного выключателя около тумбы и над моей головой загорается свет.

— Доброе, — едва шевелю губами.

— Как вы себя чувствуете?

— Паршиво, — хрипло выдаю я. — Почему я тут? Как долго?

Медсестра кладет на край кровати плотно набитую маленькую подушечку, сверху водружает мою левую руку. Отклеивает большой пластырь с локтевого сгиба и удовлетворительно кивает. Указательным пальцем через перчатку прощупывает мои вены, выискивая место для нового прокола.

— Уже четвертые сутки боремся с вашей двусторонней пневмонией.

— Я ничего не помню.

— И не удивительно. Вас лихорадит все это время. Температура за сорок, обезвоживание, интоксикация. На капельницах держим вас с утра до вечера. Ваш друг грозится всю нашу больницу разогнать к чертовой матери, если вы не придете в себя как можно скорее.

Медсестра продолжает выполнять положенные для меня манипуляции, утвержденные врачом, и одновременно рассказывает о тех днях, когда я валялся в палате практически без сознания. Слушаю ее в пол уха. Чугунная голова пытается докопаться до мыслей, терзающих закрома сознания.