Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 65 – Вивьен Ламур

Я отложила перо. Посмотрела на письмо, на эти три точки, и улыбнулась.

Оно было закончено. Не словом, не точкой, а обещанием. И это было правильно.

Стетоскоп лежал рядом. Завтра я уберу его в сундучок, спрячу как самое дорогое сокровище. А это письмо… Когда-то, через сто с лишним лет, я снова возьму его в руки и вспомню этот вечер: тихий, тёплый, полный надежды.

Где-то внутри, в глубине сознания, Ивановна прошептала одними ощущениями: «Спасибо».

Я закрыла глаза и улыбнулась. Я сделала всё, что могла. Остальное — за временем.

Август выдалась на редкость щедрым. Солнце заливало двор жёлтым, густым светом. Море у горизонта сливалось с небом в одну сияющую гладь, и даже ветер, всегда солёный и свежий, казался сегодня особенно ласковым. Я стояла у окна в гостиной, глядя на чаек, которые кружили над водой, и не могла поверить, что прошло уже три месяца.

Три месяца с того дня, как я проснулась в этом теле.

Казалось, что целая жизнь уместилась в эти дни. Я вспомнила, как лежала здесь, больная, обессиленная, почти мёртвая. Как Агаша поила меня бульоном, как Ветров приносил лаванду. Как спускалась в подвал, как открыла тайный ход. Как боролась с Ворониным, как спасала его на рынке. Как писала то самое письмо, которое через сто лет найдёт другая Вера.

И теперь конец августа. Траур по дяде Петру снят. Три месяца, положенные по обычаю, прошли. Часть из них я болела сама, часть восстанавливалась, а потом уже просто жила. И время пролетело так быстро, что я едва успевала оглянуться.

— Вера Ивановна, идите к столу! — голос Агаши донёсся из столовой. — Гости уже собрались, а вы всё у окна стоите.

Я улыбнулась, оторвалась от созерцания моря и поправила передник. Сегодня у нас обедали трое новых постояльцев. Пётр Андреевич и Анна Григорьевна, супруги из Петербурга, приехали поправить здоровье после долгой зимы и затянувшейся весенней хвори. Им рекомендовал наш дом Николай Андреевич Медведев, тот самый, который останавливался у нас в первые дни. Он, как и обещал, рассказал всем знакомым о гостевом доме сударыни Бережной, и молва разнеслась быстрее, чем я могла предположить.

Третьей была Ольга Николаевна, сестра Анны Григорьевны, вдова, приехавшая с ними за компанию. Она держалась тихо, смотрела внимательно и, как показалось мне, с лёгкой грустью. Но в глазах её уже начинал проступать тот самый свет, который я видела у Анны Сергеевны, когда она только приехала к нам. И я знала: ещё немного, и она тоже оттает.

Я вошла в столовую. Длинный стол был накрыт белой скатертью, на которой стояли глиняные миски с супом, тарелки с соленьями и свежими овощами с огорода и ароматным хлебом, кувшин с морсом. Агаша суетилась у печи, Маша помогала ей разносить тарелки.

— Простите, задержалась, — сказала я, присаживаясь на своё место. — Залюбовалась морем.

— А мы вас не виним, — улыбнулась Анна Григорьевна. — Мы сами с утра глаз не можем оторвать. У нас в Петербурге такого нет. Там всё серое, суетное, а здесь… благодать.

Пётр Андреевич отложил ложку и согласно кивнул. Он был плотным, седым мужчиной с добрыми, чуть усталыми глазами. Год назад он перенёс воспаление лёгких, и с тех пор здоровье его пошатнулось. Доктора советовали южный воздух, море, покой.

— Мы, признаться, и не надеялись найти такое место, — сказал он. — Все гостиницы шумные, люди толпятся, а здесь тишина, домашний уют. И кормят так, что пальчики оближешь.