Книга Эобара, страница 125 – Владимир Орестов

В нос ударил запах гнили.

В глазах вновь поплыло, в ушах невнятно забормотали чьи-то голоса.

Собрав остатки сил, Эсте сделала резкое движение локтем назад. Локоть вошёл во что-то неожиданно мягкое и податливое. Хватка ослабла, она рванулась вперёд, спеша избавиться от непрошенных объятий.

И тут же получила такой резкий толчок в спину, что чуть было снова не упала.

— Милая девушка, будьте осторожны. Когда-то здесь были очень сколькие полы! – содрогнувшись, она обернулась, уже догадываясь, кто стоит у неё за спиной.

Ни щупалец, ни хоботка. Только запах гнили и страшные пустые глаза.

Акула посмотрел на неё в упор, затем резко отвернулся и направился к группе эмпатов дальше по коридору.

Он что-то хотел! Он что-то подозревает! – Эсте бросило в пот. Это не было случайностью, и это ей не показалось! Он действительно пытался вытащить её воспоминания.

Девушка бессильно прислонилась лбом к холодной и сырой стене коридора. Её трясло от ужаса и отвращения.

Прошло несколько минут, но тошнота и слабость никак не хотели отпускать. Хотелось плакать и кричать. Хотелось убежать из этого проклятого, наполненного болью и смертью подземелья.

Подальше от груд книг и плесени на стенах, подальше от безопасников и коллег и, прежде всего, подальше от Акулы.

Он что-то подозревает, но ничего не знает точно! – Эсте пыталась успокоить себя. Он и понятия не имеет о твоей цели. Веди себя естественно! Успокойся!

Внутренний окрик подействовал, тошнота и панический страх отступили.

Эсте принялась за работу. И буквально через несколько минут произошло чудо: она забыла и про Акулу, и про экспедицию.

Не глядя, она шла по лабиринту стеллажей, среди гор манускриптов и рукописей, а вокруг неё каждая строка и каждая буква пели песню.

Она вспомнила, как миллиард и один год назад она, маленькая пятилетняя девочка, сидела в уголке «кабинета» Деда. Ей было скучно, и немножко хотелось есть, как впрочем, и всегда в те годы.

Дед всегда говорил «мой кабинет» с такой явственной иронией, что кавычки практически проявлялись в воздухе перед лицом собеседника.

Даже в пять лет Эсте чувствовала горечь, звучащую в этих словах.

Младенческая память сохранила воспоминание о совершенно другом месте.

Она помнила неимоверных размеров светлый зал, бесчисленное множество фолиантов, разодетых в строгие обложки, теснящихся в шкафах вдоль стен. Громадина письменного стола у арочного окна представлялась двухлетней малышке неприступной горой.

Вот это был настоящий Кабинет.

А теперь вечером книги и рукописи небрежно сваливались в сторону: со стола прямо на пол.

Таким образом «кабинет» превращался в «спальню».

— Зато проснулся, и сразу за работу, – с той же горькой иронией говорил Дед. – А раньше: идешь, идешь и идешь. Из спальни в ванную, из ванной в столовую, из столовой – по коридору в кабинет. Сейчас мне было бы тяжело так много двигаться. Так что всё к лучшему! – он фыркал в седые усы, а затем замирал, уставившись взглядом в какую-то далёкую, затерянную в глубинах минувших лет точку.

В тот день Дед как обычно пытался написать то самое «Письмо-сильным-мира-сего», как он называл его, будучи не в настроении. Очевидно, в какой-то момент его осеняло, что писать, и он, войдя в раж, строчил один лист за другим, практически не останавливаясь. Затем вновь замирал на месте, задумывался, мрачно прикусывая нижнюю губу. Потом - вновь продолжать работать.