Книга Двери больше не нужны, страница 64 – Екатерина Соболь

— Нет, – выдавил откуда-то снизу глухой голос.

Я все-таки разрешила себе на прощание взглянуть на Антона, который сидел на полу, зажимая рану.

— Тань, не… Не надо, – выдохнул он и с трудом поднял на меня воспаленный взгляд. На секунду зажмурился от боли и повысил голос. – Не слушайте!

— Антон, хватит, – звенящим голосом произнес Вадик. – Ты сам видел: двери открылись из-за нее.

— Гудвин ее… Спровоцировал. Уверен, что… Его люди сейчас… По всему городу… – Антон задыхался, но продолжал: – Он подготовился… Они уже собрали… Артефакты… Около новых дверей. Гудвин боится Таню… До смерти. На все готов, чтобы… Избавиться. Не порите… Горячку.

«Заткнись, тебя не спрашивают!» – раздалось со всех сторон. Антон попытался встать. Похоже, за годы в Страже он так привык к боли, что его порог терпимости к ней уже был за гранью разумного. Черная футболка, намокшая от крови, влажно липла на бок, шея была порезана, но он все-таки встал.

— Таня еще точно… Что-то полезное может. Ясно же… Она опасна для него… Больше, чем для нас. Ради города он бы… и пальцем не шевельнул. Вы передадите ему власть, и он тут же… Обчистит хранилище. Вы… чего!

Папа смотрел на него ледяным взглядом. Если так и дальше пойдет, всеобщий гнев падет еще и на Антона. Нет уж, я не буду малодушно стоять и слушать, как он пытается меня защитить. Я протянула руку, и папа вложил мне в ладонь мерцающую синюю лошадку. Ее свет на ощупь был совсем не таким яростным, как на вид. Прохладный, покалывающий слабыми разрядами, почти успокаивающий. Я откуда-то вспомнила: чтобы применить артефакт, нужно разбить его. Сжала руку. Это оказалось труднее, чем кажется, все равно что разбить грецкий орех.

Это не лошадка, это пони, подумала я. У меня в детстве был такой, только не синий, другого цвета. Моя любимая игрушка для купания. Но в папиных руках все любимое становится смертельной, уродливой версией себя – как снежинка. Она была просто елочной игрушкой, но он толкнул меня, я порезала руку, и… Что было дальше? Воспоминание мелькнуло и пропало, как спина рыбы, которая покажется из воды и скроется, прежде чем успеешь ее разглядеть. Ладно, какая разница? Я закрыла глаза и надавила на лошадку.

Что-то тяжелое обрушилось на меня, роняя на пол. За мое запястье, выворачивая его, цеплялась скользкая липкая рука, лошадка выкатилась из моих вялых пальцев. Мы с папой были так сосредоточены друг на друге, что не заметили, как Антон титаническим усилием добрался до нас. Теперь он прижимал меня к полу, удерживая мою руку, чтобы не позволить сжать артефакт. Я чувствовала горячее пятно на его футболке. Антон испачкал кровью и меня, и мою одежду.

— Нет-нет, – бормотал он. – Нет!

У него было лицо человека, который попрощался с психическим здоровьем давным-давно. Гудвин попытался оттащить Антона, тот заметил его движение и с мастерством человека, который провел всю жизнь в драках, скупым и точным ударом врезал папе в челюсть.

— Да помогите мне! – простонал папа, сжимая щеку. – Держите его!

— Ты можешь нас… Спасти… Я в тебя верю, поверь и… Ты тоже. – Я чувствовала частое горячее дыхание Антона на своей щеке. – Борись, ну! Не уходи смиренно… в сумрак… вечной тьмы.

Я поняла: это какие-то стихи. Рифмы нет, но ритм есть. Во мне нарастало какое-то чувство, я не могла понять, плохое или хорошее, но на всякий случай попыталась его сдержать.