Книга Двери больше не нужны, страница 99 – Екатерина Соболь

— Его отец – Лев Журавлев?! Основатель Стражи? В реальности он вел детскую программу про технику, вы там работали. С ума сойти!

Удивление прорвалось даже сквозь мою ужасную тоску по Антону. В детстве Журавлев был моим любимым телеведущим – поэтому в волшебном мире у него появился дар трюкача. Антон его сын?! А я еще притащила портрет Журавлева к нему домой! По лицу Лии было ясно, что я угадала, но я все равно спросила:

— Он Антон Александрович Цветков. Почему тогда…

— Фамилия моя, отчество выдумала, – агрессивно ответила Лия. – Лева сказал, ребенок ему не нужен, хочешь рожай, хочешь нет. И он еще скандалил потом, что я его на похороны не позвала! Смотреть на фотки сына пару раз в год и скрывать его от жены – не значит быть отцом.

Меня накрыло такой оглушительной нежностью к Антону, таким желанием увидеть его, что я вскочила. Лия ничем не может мне помочь, она и сама-то еле держится, но если я и не могу спасти ее сына – я буду с ним до последней секунды, чтобы ему не пришлось второй раз умирать в одиночестве.

— Позвоните Журавлеву. Пусть он тоже приезжает по тому адресу. Спорим, в вашем сне про двери он был? И сам видел такой же. – Голос у меня дрожал. – Вам надо хотя бы поговорить! Антон, мой Антон, скорее всего, сегодня погибнет. Окажите ему одну услугу, ради всего, на что он был готов для вас. Оплачьте его вместе с его отцом.

Я убедилась, что двор пуст, и вытащила из кармана сияющую звездочку. Сдавила ее – с намерением, с огромным желанием, как когда-то учил Антон, – и она разбилась со слабым звоном, осыпав мою руку сияющей голубой пыльцой. Лия за моей спиной сдавленно выдохнула, когда перед нами из воздуха выросла нежно-голубая мерцающая дверь – точно такая, как в ее давнем сне.

Дверь приоткрылась мне навстречу. Я сделала шаг, представляя, как оказываюсь рядом с Антоном – даже если буду рядом в самый последний раз.

Я ступила на мостовую в незнакомом месте и завертела головой, пытаясь понять, что привело меня именно сюда. Вечер, переулок, серое здание с редкими освещенными окнами. Вот теперь, по сравнению с буйными красками реальности, невозможно было не заметить: этот мир выцвел, как фотография под слишком ярким солнцем. Меня не было часов десять, и все стало только хуже.

Сначала мне показалось, что идет снег. Невесомые прохладные хлопья легонько касались лица, но я подставила руку и поняла, что сотканы они совсем не из воды. Это были голубые хлопья осыпающегося мира, как в Страже, когда мой гнев разорвал ткань мира в клочья. И сейчас двери больше не нужны, чтобы разрушить город – он гибнет и так. Не оправился от встряски, когда отец заставил меня открыть столько бешеных дверей одновременно. Страшный снег шел медленно, редко, торжественно. Мир доживал последний день, и его увядание никуда не торопилось.

Дверь подъезда с коротким писком открылась, и вышел Антон. За ним семенила грузная растрепанная бабуля и за что-то благодарила. Он, похоже, не знал, как от нее отделаться, но и грубым быть не хотел.

При виде его у меня внутри расцвело счастье. Антон выглядел больным, исхудавшим – невозможно ведь так похудеть за полдня! – но он был жив, улыбался, просил старушку идти домой. Я бросилась к нему и повисла на шее, малодушно позволив себе такую радость. Поцеловала, сминая его губы своими, и даже – смелость, которой я себе еще не позволяла, – коснулась их языком. Антон с трудом оторвал меня от себя и жадно уставился в лицо.