Книга Уходя, закройте двери, страница 107 – Екатерина Соболь

Голубые хлопья в воздухе слабо засияли – и начали собираться обратно в стены, потолок, люстру. Все вставало на свои места, заслоняя торопливых людей на вокзале, чемоданы, туристов, которые фотографировали интерьер на телефон. Стихли их шаги. Стихли объявления о поездах.

Я обвела взглядом разбитые стекла, захотела все починить – и они начали возвращаться в окна. Скоро каждый осколок стекла, прозрачного и цветного, встал на место. В центральном холле Стражи снова было чисто и тихо. Только я – и тот, кто вернул себе свою ферму.

Папа инстинктивно отряхнул пиджак, будто думал, что на нем могли остаться стеклянные крошки. Я оглядела зал, стараясь не заплакать. Признать свою власть иногда труднее, чем признать ее отсутствие. Этот мир странно создан, но он создан так, как я хотела. Если в этом мире все немного счастливее, чем в том, если он создан для чудесных волшебных игр и исполнения желаний, как я могу его разрушить? Он больше не мой – но и не Гудвина. Он принадлежит тем, кто живет в нем. Чувства у них настоящие, и этого достаточно. Приступ ярости прошел. Я убрала гнев, горе и печаль обратно в свое сердце и спросила:

— Что случилось с Антоном? Там, в реальности? От чего он умер?

— Я не знаю. Но в какой-то момент решил проверить, как там его невыносимая мамаша, и она его оплакивала.

— Ты… Правда мог привести ее сюда?

— Нет, конечно. Вряд ли кто-то с той стороны может сюда пройти. Кто-то, кроме нас с тобой.

Как это грустно: в том мире мать потеряла Антона, в этом – он потерял ее.

— Послушай, Таня, давай договоримся? – сказал отец, и в его голосе наконец-то была просьба. – Оставь этот мир мне. Он лучшее, что со мной было. Иди и живи своей жизнью – ты добьешься успехов, а я ни в чем тебе не буду мешать. Я давно наладил там торговлю артефактами, у меня есть деньги, много. Клянусь, я отдам их тебе.

Я вспомнила, как в феврале торговалась со Стражей за премию, и сжала зубы. Избавиться от отца я никогда не смогу, потому что мы похожи. Все, чему я училась у него до пяти лет, стало мной. Голоса, которыми говорили с нами когда-то, постепенно становятся нашим собственным голосом.

— …Подстрою так, чтобы ты думала, будто выиграла в лотерею. Купишь новую квартиру, да что угодно. Я все тебе компенсирую.

«Компенсируй мою сломанную жизнь, скотина», – подумала я. И вдруг почувствовала облегчение. Мне всегда казалось, что никто не полюбит меня, если я не буду полезной. Но если наши представления о себе – отголоски того, что мы узнали о себе детьми, то вот она, правда. Мой отец не любил меня. И Еву, и маму. Наверное, он просто не способен любить по-настоящему. Я могу стать самой полезной на свете, но этого не изменить.

Я подумала об Антоне, о Вадике и Белле. О том, какими встретила их пятнадцать лет назад, о том, какие они сейчас. Белла спросила, все ли у меня хорошо, даже когда ее мать лежала на носилках. Антон поделился с Вадиком жвачкой, хотя Вадик тогда никому не нравился. Доброта – это суперсила, которой никто не замечает. И даже в мире, где все должны быть счастливы, мой отец не способен быть добр ко мне. Его рука тянется к карману, где лежит снежинка.

И тогда я поняла главное. В этой мысли не было триумфа, только грусть.

— Я создала этот мир, чтобы сбежать от тебя, – прошептала я сквозь сжатое горло. – А потом сама разрешила тебе прийти сюда.