Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 23 – Дмитрий Овсянников

Йерун помнил божественный свет. Таким показалось ему удивительное зрелище восхода солнца, что забрезжило над горящим городом. И туда, где всю ночь багровое спорило с черным, где ад соперничал с довременной тьмой, пришло золотое. Поначалу несмелое, едва заметное свечение набирало силу, делалось ярче. Было оно нежным, но казалось, что ужасающий адский свет пожара бессилен перед светом небесным. Первые лучи пробились сквозь дверной проем сгоревшего дома на другом берегу канала, затем забрезжили в окнах, наконец утренняя заря поднялась над черной, иззубренной кромкой разрушенных и покрытых гарью стен. Йерун видел, как лучи осветили понурых людей – и они уже не казались обреченными на муку и поражение. Еще тут и там пылали гигантские костры пожара, но над городом уже вставал рассвет. А рассвет всегда приносил людям надежду.

Подходя к дому, Йерун почувствовал легкое прикосновение к плечу – откуда ни возьмись прилетела сова Минерва. Сейчас птица уселась на плечо своего хозяина.

— Привет, умница, – пробормотал мальчик. Он уже не ожидал увидеть свою птицу живой. Потянулся, чтобы погладить ее, и лишь тут заметил, что натруженные пальцы почти не разгибаются.

— Ты сейчас как черт, ни дать ни взять! – проворчал Ян, неодобрительно глядя на брата. – Мало что весь в саже, так еще и с совой на плече!

— Так и ты не лучше. – Йерун, несмотря на усталость, не удержался от шутки. – Но ты хотя бы без совы. А то два одинаковых черта на улице – это скучно.

— Слава Пресвятой Деве и Иисусу Христу, – произнес мастер Антоний, увидев всех своих домочадцев в сборе, живыми и невредимыми. (Гуссен прибежал ненадолго, чтобы проведать родных, – сейчас ему предстояло вернуться к товарищам по пожарной страже.) Больше в тот день Антоний, кажется, не сказал ни слова.

Ван Акенам удалось отстоять дом – многим соседним домам повезло меньше, часть зданий сгорела дотла.

Йерун не чувствовал ни сил, ни желания привычно болтать – усталость вытеснила все. Пережитый страх пылающей ночи и тот до поры затаился, чтобы вскоре вернуться и напоминать о себе всю оставшуюся жизнь, снова и снова проявляясь на картинах с изображением ада.

«Вся долина была покрыта горящими углями. На углях лежала железная решетка, и красный свет исходил от нее, ибо была она раскаленной. И невыносимым смрадом несло от той огромной жаровни. Несметные толпы обреченных душ грешников восходили на страшную жаровню и изжаривались на ней до тех пор, пока их тела не таяли как сало на огне и не стекали каплями сквозь решетку жаровни в пламя. Но и этим не завершалось их мучение, ибо продолжилось оно в горящих углях».

Еще одним ярким воспоминанием о том пожаре стал образ пепелища – кажется, того самого дома, который в ночь пожара привлек двоих мародеров. Тогда, случайно задержав взгляд, Йерун заметил мертвое тело, вернее, то, что от него осталось. Обугленный труп, придавленный упавшей балкой, прижимал руки к груди, словно готовился к кулачному бою, и скалился на небо уцелевшими зубами…

* * *

— Как вы находите это сочинение, мастер Иеронимус? – поинтересовался отец Стефан на очередном собрании братства, когда Йерун возвращал ему «Видение Тундгала».

— Благодарю, весьма любопытно, – кивнул художник. – Автору не занимать фантазии.

— Вы смогли почерпнуть что-либо, нужное вам в работе?