Книга И она поблагодарила богов, страница 82 – Юсси Адлер-Ольсен

Он уперся локтями в колени и попытался сосредоточиться. А что, если распродать все имущество? Одни только игрушки, выставленные на стеклянных полках вдоль ярко-желтой стены гостиной, могли принести несколько тысяч гульденов. Он мог бы улететь в Венесуэлу. Там на эти деньги можно было бы безбедно жить долгое время и встать на ноги.

Он улыбнулся. Встать на ноги и начать новую жизнь. Возможно, с более широкими горизонтами. Здесь его больше ничего не удерживало.

Но эта мысль продержалась лишь мгновение, после чего его вновь настигла реальность.

Они забрали и его паспорт.

Он снова посмотрел на свои игрушки. Это были оловянные солдатики и фигурки из эластолина. Солдаты колониальных войск в развевающейся форме и с окровавленным оружием. Игрушечные животные рубежа веков. Жестяные машинки без единой вмятины. И, конечно же, его самое дорогое сокровище. Он вяло поднялся и взял маленькую жестяную фигурку — облупившуюся обезьянку, которая смотрела на него, прижав лапки друг к другу, с кокетливо сдвинутой набок феской. — Ты все еще умеешь карабкаться, малыш Яап? Все еще умеешь?

На мгновение на его лице появилась улыбка. Это было единственное детское воспоминание, способное вызвать ее. Теплое воспоминание о высоком мальчике, который протянул ему эту игрушку. «Держи! Ее зовут Яап, — сказал тогда Петер. — Прямо как моего отца, настоящая уродливая обезьяна».

Улыбка Рина застыла. — Смехотворно! — буркнул он, охваченный совсем другими чувствами. Он с силой сжал обезьянку, пока металл не прогнулся, и это принесло ему странное облегчение. Он посмотрел на игрушку. Теперь ее лапки больше не могли карабкаться.

— Вот что ты мне дал, Петер, — прошептал он. — Это и ничего больше.

Годами они жили под одной крышей, он и Петер. Рин унаследовал его солдатиков, играл с теми же машинками, читал те же истории про Тома Пусса^[31], но что еще у них было общего? Разве они когда-нибудь играли вместе? Черта с два, никогда в жизни, и разница в возрасте тут была ни при чем. Они никогда не делились секретами, не говорили друг другу теплых слов, и все же Рин всегда жаждал этого. Жаждал доброго слова, признания и любви Петера.

Всю свою жизнь.

Усталая, грубоватая женщина перед ним явно не хотела его впускать.

— Мари тен Хаген — моя мать, я пришел навестить ее! — огрызнулся он и протиснулся мимо уборщицы. Он посмотрел вверх на лестницу, ведущую на верхние этажи. Внезапно она показалась ему непреодолимым барьером в холле.

— Не думаю, что господин де Бур захочет... — донесся сзади протестующий голос, пока Рин брался за перила. Старое, знакомое чувство жгло ладонь.

Когда он открыл дверь в комнату матери, запах мочи и резких духов едва не сбил его с ног. Ее фигура полулежала в инвалидном кресле, она тихо спала, ее дыхание было едва заметным. Он постоял немного, разглядывая ее. Желание ударить ее, прибить ее, отправив наконец в лучший мир, нахлынуло с поразительной силой. Он отвел взгляд, расправил плечи и нерешительно вдохнул этот спертый, удушливый воздух. На миг ему захотелось развернуться и уйти.

Но затем он снова повернулся к ней. Теперь он слышал ее дыхание. Лицо ее по-прежнему было красивым. Переносица — такой же тонкой и острой, как раньше, брови — восхитительными. Все остальное изменилось до неузнаваемости: склероз был безжалостен, да и время взяло свое. Прошло больше десяти лет.