Книга И она поблагодарила богов, страница 88 – Юсси Адлер-Ольсен

Позже до них изредка доходили известия о бесполезной борьбе Виллема тен Хагена за свои права. Он боролся девять лет, прежде чем сдался. Но только это письмо, найденное Рином, было написано его собственной рукой.

Рин дрожал от отвращения, когда мать закончила свой рассказ.

— Яап де Бур, это чудовище!.. Значит, в конце концов ты заполучила его?

Она кивнула.

— И ты никогда не говорила мне, что он мой отец! — Он высунулся из мансардного окна, жадно глотая воздух, пока осенние испарения тяжело поднимались вверх, а пестрые крыши Харлема пеклись на палящем солнцепеке. Он пытался совладать с собой. — Получается, Петер — мой сводный брат! Мой брат, который лишил меня всего, что принадлежало мне по праву, да еще и вышвырнул меня из дома моего же отца!

Он постоял немного, пока пульс не пришел в норму. История продолжалась. Старуха позади него была просто старухой. Ему было плевать на них всех. Теперь главным было заставить мать говорить, пока не откроется абсолютно все.

Внезапно стало намного проще — бесконечно проще подчиниться требованиям Марка де Виреса.

Мужчина, сидевший рядом с Никки, приподнялся, заправил рубашку в брюки и вышел в проход, даже не кивнув на прощание.

С тех пор как в десять часов утра по местному времени большинство пассажиров пересели в Сингапуре на аэробус SQ 154 «Сингапурских авиалиний», ни сосед, ни Никки не проронили ни слова. Он молчал, потому что она была не в его вкусе, а она — потому что была совершенно ошеломлена нахлынувшими впечатлениями.

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Огромный аэропорт, взлетающий самолет, ощущение легкого покачивания во всем теле, чистый восторг от того, что прорезаешь облака и видишь первые вершины гор. Забота со стороны бортпроводниц. И наконец, этот вид, открывавшийся под крылом.

Насколько хватало глаз, искрилось море, а в бесконечной синеве уже давно показалась россыпь буро-зеленых островов.

Солнце сейчас служило путеводной звездой над группой островов на востоке — там, где за века до проклятия дукуна жили старшие дочери. Далеко внизу проступали редкие леса и отчетливые очертания поселений, а горы и дороги сливались в единое целое.

Для той, кто прежде путешествовал лишь в своих снах, это был долгий полет сквозь ночь навстречу новому дню.

Волнение под ложечкой становилось все ощутимее.

Черная мусульманская шапочка-пеци^[33] — первое, что она заметила на голове худощавого мужчины, встречавшего ее. Он стоял за стойкой в похожем на муравейник зале прилета, прямо перед целой аллеей причудливых резных изваяний^[34], явно не понимая, кого именно ему предстоит встретить. Когда она подошла и представилась, его потрясение было очевидным. Ни ее рост, ни возраст, ни цвет кожи явно не соответствовали его ожиданиям, и табличка с именем в его руке выскользнула, упав на зеркально чистый пол аэровокзала.

— Селамат датанг! (Добро пожаловать!) — Его рука на ощупь оказалась жесткой, как кожа, и ледяной.

Никки крепче прижала к себе сумку и послушно последовала за ним к выходу из терминала. На привокзальной площади жара, шум и общая суета обрушились на нее единым ошеломляющим потоком.

Она ступала по земле своих предков так осторожно, словно та была из стекла, жадно впитывая все вокруг. Семенящие шаги людей, толкающих тяжелые чемоданы на колесиках. Мешанина мопедов, рубашек с короткими рукавами и черных пеци. Суета и выкрики таксистов на языке, который был так близок сердцу и душе ее матери. Влажный тяжелый ветерок, нежно шевеливший ее волосы. Повсюду лица с высокими скулами, точь-в-точь как у нее. Она могла бы провести целую вечность здесь, на этой чужой, бурлящей площади.