Книга Искра. Чужая земля, страница 44 – Ирина Савицкая

— Дурак, — сказала Алиса, вытаскивая кота.

Кот отряхнулся, фыркнул и поскакал к избе — греться.

Алиса стояла посреди двора и смотрела на мир.

Все стало другим. Грязь, нищета, развалины — все это спряталось под снегом. Осталась только белая чистота и тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Она вдруг вспомнила свое детство. Первый снег в деревне у бабушки. Они с дедом шли в лес за дровами, и дед говорил: "Смотри, Алиска, снег землю укрыл, теперь ей тепло. До весны спать будет". Она тогда не понимала, как это — земля спит? А сейчас поняла.

К обеду людская ожила.

Длинное здание, где раньше ютилась прислуга, за недели привели в порядок насколько хватило сил: крышу залатали, окна забили, у дальней стены сложили временную печурку. Теперь здесь собирались те, кто прибился к Искре — Пахом с семьей, Флора с ребенком, еще несколько баб и двое бездомных мужиков.

Но сегодня случилось главное.

Спиридон принес заслонку. Тяжелую, чугунную, с узорами, которые выдумал сам и сам же отлил в своей кузне. Два переплетенных круга — знак Двуединого — смотрелись на темном металле древним оберегом.

— Для печи, — буркнул кузнец, пряча глаза, будто стеснялся своего мастерства. — Чтоб жар держала.

— Красиво, — коротко сказала Алиса, и это было правдой.

Заслонку вставили в ту самую печь — главную, которую столько дней складывали заново. Михай мазал глиной щели, Пахом подавал камни, Спиридон покрикивал, командуя, а Алиса стояла в стороне, не мешая. В этом деле она была бесполезна, и хватило ума не лезть.

К вечеру все закончили.

Алиса взяла лучину, поднесла к бересте, сложенной в печном зеве. Огонь побежал по сухой коре, лизнул щепки, разгораясь все жарче.

Печь загудела. Задышала. Зазвенела первым жаром, втягивая воздух, разгораясь, оживая.

— Есть! — гаркнул Пахом так, что, кажется, в лесу птицы шарахнулись. — Пошло тепло!

Все заулыбались. Даже Спиридон разжал губы в подобие улыбки, глядя на огонь.

Алиса смотрела на пламя и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, надежное. Печь есть. Тепло будет. Теперь не замерзнут.

Вечером в людской яблоку негде было упасть.

Пахом притащил бочонок браги — берег для такого случая не одну неделю. Флора напекла лепешек из последней муки, тонко раскатав, чтобы хватило на всех. Алиса сварила похлебку из оленины — густую, наваристую, с кореньями и душистыми травами, что дала Велена.

Люди ели молча. Но молчание это было сытым, теплым, благодарным. Где-то в углу всхлипнула баба — то ли от радости, то ли вспомнила что-то свое. Давно они так не ели. Давно не сидели в тепле, не чувствовали запаха настоящей еды, не слышали, как гудит печь, отдавая жар.

Потом Пахом достал дудку — простую, деревянную, самодельную — и заиграл нехитрую мелодию. Флора запела. Тихо, дребезжащим от возраста или от волнения голосом, но в этой тишине он звучал удивительно чисто. Песня была старая, тягучая — про снег, укрывающий землю, про мать, ждущую сына с охоты, про Двуединого, что смотрит с небес и видит все сразу.

Алиса сидела в углу, привалившись к теплой стене, Лева урчал на коленях. Она не понимала и половины слов — местный говор, старые обороты, — но понимала другое. То, что словами не передать.

Это был дом.

Не стены, не крыша над головой — свои люди. Та жизнь, которую они начинали строить вместе. Крошечный мирок посреди огромного, враждебного мира.