Книга Исетская Академия. Дневники мертвеца, страница 81 – Анна Левин

С тех пор, как они отправились кочевать, Данара придумала для них легенду, сносную и для собственного племени, и для чужаков. Так, Ланж оказалась замужем за Буниным, одевалась подобно казашкам, не покидала пределов стоянок, воспроизводя по памяти прочитанное в дневниках Анны, ну а сам Бунин великолепно вписался в новое общество, пропадая целыми днями в поисках Гастона. Жили они, соответственно, в одной юрте, но Иван сразу облюбовал гору подушек у очага, оставив кровать девушке, и по ночам обычно встречался с союзниками, а днем — отсыпался. Поэтому первоначальная неловкость быстро сошла на нет, разве что парижанка порой возмущалась, когда смешливые казашки спрашивали, когда они заведут детей.

Ближе к полудню Иван проснулся, и как заправский казах потребовал нести ему обед, усевшись у стола под шаныраком. Девушка подкатила глаза, но ситуация скорее забавляла ее, чем раздражала, так что совсем скоро Бунин приступил к трапезе.

— Чем порадуешь, муж мой, — насмешливо произнесла Ланж, усаживаясь рядом. — Надеюсь, вылазка была удачной?

Мужчина усмехнулся.

— Ох, душа моя, я все ноги истоптал, смертельно устал. А ты все попрекаешь, любопытство проявляешь.

— Ты мне зубы не заговаривай, любезный.

После всего пережитого они сочли допустимым опустить формальность в общении.

— Ланж, Ланж, Ланж, не торопи, лучше подай кумыс, пожалуйста.

— Ты мне Гастона сначала найди, и будет тебе кумыс.

— А я, может, нашел!

— Правда? — Ланж мигом посерьезнела.

— Ну, если не самого фамильяра, то зацепку.

И Бунин пересказал ей все, что удалось узнать у фальшивого Пантелея.

— Теперь все сходится, — тихо прошептала девушка, отойдя к кровати.

— Поделишься? — спросил Бунин, глядя ей в спину. — Ты тогда не все нам рассказала, когда в себя пришла. Я уважал твои чувства, не настаивал на откровенности, но если это полезно для дела, может стоит поведать любимому мужу правду?

Соланж поперхнулась слезами, и рассмеялась, глядя, с каким серьезным видом Бунин называл ее женой, заедая жажду откровений колбасой из конины. Успокоившись, она вновь отвернулась от него, пытаясь собраться с мыслями.

— Епископ Жиро ненавидел меня со времен Парижа, потому что не смог добиться наказания. А сюда его отправил мой отец, епископ сам мне об этом сказал. Стоило отцу узнать, какие у меня появились проблемы, как он спустил на меня этого пса, надеясь, что на этот раз мне не удастся выкрутиться.

— Подожди, — сказал обескураженный Бунин. — Я могу понять Жиро, французские церковники всегда славились своим излишним фанатизмом, но твой отец… Зачем это ему?

— Если бы ты его знал — у тебя не возникло бы такого вопроса. Мой отец всегда был своеобразным человеком, гордым и высокомерным. Он не любил ни мою мать, погибшую много лет назад, ни меня. Во мне он ценил только мой характер, мою репутацию сильнейшей волшебницы Парижа. Но, когда меня обвинили в убийстве, а Церковь втоптала меня в грязь, честь семьи Ганьон оказалась под угрозой, и отец вышвырнул неугодную более дочь и из дома, и из сердца.

Голос Ланж надломился, но она нашла в себе силы закончить рассказ.

— Когда я прибыла в Академию, то не получала писем с родины. Никто не думал обо мне, не беспокоился, не желал убедиться, что со мной все хорошо. Я не жаловалась, так как не желала лишнего внимания: мне его и так с лихвой хватило! Но одним утром служанка принесла мне письмо, и мы с Гастоном удивились, увидев на конверте герб нашей семьи.