Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 17 – Мелина Боярова, Амари Санд

— Татьяна, быстро неси вино в малую гостиную! — перехватил меня Архип на выходе из бального зала и подтолкнул к проходу на второй этаж. — Господа удалились для важной беседы. И смотри там, не разбей ничего.

Я взяла тяжелый серебряный поднос и тихонько зашла в комнату. Руки дрожали от волнения, потому что здесь собрался цвет петербургского общества. Мне приходилось внимательно следить, если у гостей пустели бокалы и подливать им вино из пузатых бутылок, или морс, подавать закуски.

Центром внимания сегодняшнего вечера стала Анна Бенкендорф, красивая и безупречная аристократка с вымораживающим взглядом стервы. Она улыбалась Дмитрию, а он весь вечер уделял внимание только ей.

Помимо нее в гостиной присутствовал Никита Муравьев — один из основателей Северного общества. Он выглядел иначе, чем на портретах, а в общении казался мягким и спокойным. Со слугами обращался вежливо, благодарил за работу. Он даже кивнул мне, улыбнувшись кончиками губ, когда я подала ему бокал. А у меня сердце екнуло от осознания, что через пару месяцев этот человек станет государственным преступником.

В отличие от него, Михаил Лунин не скрывал своего любопытства и умения подмечать детали. Его взгляд задержался на мне дольше обыкновенного, совсем не так, как другие господа смотрели на прислугу. Вспыхнув румянцем, я отвела взгляд, тут же уставившись в пол.

— Какая у вас интересная горничная, Дмитрий Николаевич, — заметил Лунин. — Взгляд совсем не холопский. Слишком умный для дворовой девки.

— Глупости, Михаил, — Дмитрий даже не повернул головы в мою сторону. — Обычная девка. От болезни еще не оправилась, рассудок слегка помутился.

Ну, конечно! Куда уж мне до его высот? Так сразу и не скажешь, что за блестящим фасадом, облаченным в кавалергардский мундир, скрывается тиран, приказавший выпороть меня на конюшне.

Несколько заговорщиков уединились в углу, подальше от дам. Тема беседы перетекла в запретное для чужих ушей русло. Я замерла у фуршетного столика, превратившись в слух и делая вид, что старательно поправляю салфетки, а сама впитывала каждое слово.

— Конституция должна быть принята сразу после отречения, — заявил Муравьев. — Нельзя допустить безвластия.

— Крепостное право — позор России, — с жаром поддержал Дмитрий, а я чуть не выронила бокал.

В голосе графа звучала такая искренняя вера и увлеченность, что меня покоробило. Он говорил о свободе и равенстве перед законом, о будущем великой страны. Его глаза горели революционным огнем, и он был готов рискнут собственным благополучием ради призрачной свободы для всего народа.

Как он может? — внутри вспыхнуло острое чувство несправедливости. — Утром отдает приказ высечь крепостную за то, что посмела сказать правду, а вечером рассуждает о высоких материях?

Неужели ему невдомек, что перемены надо начинать с самого себя? Его либерализм заканчивался там, где начинались личные интересы. Для него народ был абстрактным понятием, безликой массой, которую необходимо облагодетельствовать, а я оставалась вещью, с которой можно обращаться как угодно.

— Ты слишком внимательно слушаешь, милая, — Лунин возник рядом так неожиданно, что я вздрогнула.

— Простите, Ваше Благородие, — низко опустила голову, пряча яростный блеск в глазах. — Засмотрелась на ордена ваши красивые.