Книга Сквозь предательство к тебе, страница 73 – Аврора Ланская

Мой взгляд упал на мое отражение в стекле. Растрепанная, с размазанной тушью, в мятом халате.

Я посмотрела на себя и поняла одну простую вещь.

Я не сдамся.

Я не поползу к Оксане на коленях. Моя ненависть к ней была сильнее страха. Сильнее голода. Сильнее здравого смысла.

Я не доставлю ей такого удовольствия. Она не увидит моих слез. Она не услышит моих извинений.

Если она решила играть по-грязному, я тоже умею.

Я найду способ выкрутиться. Я найду себе другого мужика. Богатого. Влиятельного. Я использую внешность, пока она у меня есть. А этого неудачника, — я с отвращением плюнула в сторону спящего Артема, — я брошу здесь. Пусть его сажают. Пусть он сгниет в тюрьме за свои долги.

Я вытру слезы, соберу последние вещи и уйду.

Но перед Оксаной я не извинюсь никогда.

Я сжала кулаки до побеления костяшек, глядя на город за окном.

Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я собиралась нести ее до самого конца, даже если этот конец будет стоить мне всего.

Моя сестра думает, что победила?

Ну уж нет. Наша война только начинается. И я еще посмотрю, кто из нас будет плакать последним, когда я найду ее слабое место.

А оно у нее точно есть. Ведь она — та самая святая, правильная Оксаночка. И эта святость ее же и погубит.

Время в подземном бункере потеряло свой привычный ритм.

Здесь не было ни рассветов, ни закатов. Только ровный, гудящий свет люминесцентных ламп и монотонный писк медицинской аппаратуры. Дни слились в одну бесконечную, тягучую полосу, сотканную из боли, обезболивающих снов и коротких моментов абсолютного, пронзительного счастья.

Я выжила.

Мой организм, измученный опухолью и предательством, принял часть здоровой печени Руслана. Но цена за эту жизнь оказалась невероятно высокой.

Каждое утро начиналось с борьбы.

Я лежала на многофункциональной кровати, чувствуя себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что от меня осталось, небрежно сшили толстыми нитками. Огромный, L-образный шов пересекал весь мой живот. Из правого бока по-прежнему торчали две силиконовые трубки дренажей, отводящие сукровицу.

Я пошевелилась, пытаясь перевернуться на спину.

Боль тут же прострелила от ребер до самого таза. Я тихо, сквозь стиснутые зубы, зашипела, вцепляясь побелевшими пальцами в край матраса.

— Тихо, тихо, маленькая. Я помогу.

Горячие, сильные руки мгновенно оказались на моих плечах.

Максим.

Он не отходил от меня ни на шаг. Я не знаю, когда он спал, когда он ел. Каждый раз, когда я открывала глаза, первое, что я видела — это его лицо. Осунувшееся, заросшее темной, колючей щетиной, с глубокими тенями под глазами. Но его взгляд оставался таким же ясным и пронзительно-нежным.

Он осторожно подсунул одну руку мне под спину, а вторую под колени, и плавно, без единого рывка, перевернул меня, поправляя сбившуюся простыню.

— Больно? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Терпимо, — я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. — Чувствую себя Франкенштейном, Макс. Разрезанная, заштопанная, с трубками из всех мест.

Максим нахмурился. Он сел на край моей кровати, взял небольшое влажное полотенце с тумбочки и начал осторожно, почти невесомо протирать мое лицо, шею и ключицы.

— Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. И с трубками, и без них, — его голос звучал так искренне, что у меня перехватило дыхание. — Эти шрамы — твоя победа. Наша победа.