Книга Писатели и лжецы, страница 104 – Кэрол Гудмэн

— Что ты имеешь в виду? С чего ты взял, что я смогу найти сокровище?

— Аргос считал, что твоя мать передала тебе свое безумие и показала путь через лабиринт. Значит, где-то здесь… – он касается моего лба дулом пистолета, – находится карта с указанием, где спрятано золото. Даю тебе десять минут на размышление. Подумай как следует, а не то пристрелю.

— Вздор какой-то. Моя мать никогда не рассказывала об этом месте. А даже если бы и рассказывала – когда она умерла, мне было всего девять лет. Ты думаешь, она нарисовала мне карту и я ее запомнила?

— А по-моему, ты помнишь все о своей матери. Не забывай, я читал твою книгу «Дочь профессора». Ее следовало бы назвать «Дочь сумасшедшей».

Я делаю шаг вперед с намерением врезать Сиднею по самодовольной роже, но он направляет на меня пистолет.

— Полегче, Майя, не будь такой обидчивой. Это же мое любимое место в книге. «Я вникала в мамины бредовые высказывания, как в дорожную карту ее измученного сознания, способную вывести нас обеих к свету». Вот! Это все, что мне от тебя сейчас нужно.

Мало приятного – слышать, как тебя цитирует размахивающий пистолетом критик. Но все же эта фраза зажигает в моей памяти какой-то огонек, возвращая в те ночи, когда мама приходила в мою комнату и, лежа рядом в постели, рассказывала о созвездиях…

— Выключи фонарик, – говорю я.

— Хочешь наброситься на меня в темноте? – настораживается Сидней.

— Выключи, если хочешь, чтобы я нашла сокровище.

Несколько секунд он недоверчиво смотрит на меня, но я стою на своем, и он с наигранным вздохом выключает фонарик. Мы погружаемся в темноту. А не наброситься ли на него в самом деле, думаю я, но, почувствовав холодное дуло пистолета у своего виска, отказываюсь от этой идеи. Вместо этого я поднимаю глаза вверх и жду…

Так я делала, когда мама выключала лампу возле моей кровати. Я всегда боялась этого момента, потому что он означал, что мама скоро уйдет и я останусь одна в темноте. «Если боишься темноты, – говорила она, – просто подожди. Даже в самые мрачные времена всегда где-нибудь есть проблеск света».

А потом, словно по волшебству, повинуясь ее заклинанию, на потолке спальни загорались нарисованные звезды.

Вот и теперь. Высоко над нашими головами на сводчатом потолке появляются светлые точки. Сидней рядом со мной ахает.

— Откуда ты это знала?

— Заткнись, – бросаю я коротко. Мне мешает его голос. Сейчас я слушаю мамин.

«Видишь созвездие Ориона? Можешь всегда начинать с пояса Ориона, потому что это созвездие проще всего разглядеть на небе».

Три звезды пояса Ориона проступают из темноты, словно вызванные маминым голосом. Звезды нарисованы на сводчатом потолке люминесцентной краской.

«Вот он, – шепчет мне на ухо мама, – целится из лука в Тельца, а прямо за Тельцом – Овен и созвездие Лебедя. Это Зевс, явившийся в облике лебедя похитить Леду, а вот Дельфин несет Амфитриту к Посейдону, он скользит по течению Млечного пути, проплывает на нем мимо Жертвенника и кентавра Хирона, который держит убитого зверя, чтобы принести его в жертву. Над ним стоит Дева – девушка, которую некоторые считают похищенной Персефоной, а дальше – Большая Медведица; она убегает, пытаясь укрыться в темноте от Ориона».

Мамин голос проводит меня по всему куполообразному потолку, который расписан звездами, как потолок в моей детской спальне. Видимо, она позаимствовала эту идею здесь, но зачем ей понадобилось воссоздавать то место, где, по мнению Аргоса, она сошла с ума? Вкладывала ли она в это какой-то смысл? Я пытаюсь это понять, глядя на три яркие звезды пояса Ориона – созвездия, которое легче всего найти на ночном небе.