Книга Храмы веселья, страница 15 – Кейт Аткинсон

У него больше не хватало терпения на людские слабости. На людей вообще. На религию, на угрызения совести, на чувства. Сердце Нивена будто закалилось в горниле войны до алмазной твердости.

Он был снайпером и снимал немцев прямо в окопах из винтовки «энфилд» образца 1914 года. Чтобы уравнять шансы, немцы поступали так же. Однажды утром во время битвы при Пашендале капралу, наводившему для Нивена, снесло голову прямо рядом с ним. Днем то же самое случилось с другим наводчиком. Неудивительно, что в третий раз никто не спешил вызваться добровольцем. Снайперы и наводчики обычно менялись ролями, и в следующий раз, когда пришла очередь Нивена, он решил быть наводчиком, чтобы продемонстрировать хотя бы законы вероятности, если не удастся продемонстрировать ничего другого. Его не убили. Возможно, ему повезло, а возможно, он просто хорошо знал, когда стоит высунуть голову из-за бруствера, а когда лучше не рисковать.

Сейчас Нивен был ближе, чем думали домашние: он сидел в одной из кладовых клуба, слушая жалобы одной из танцовщиц, среди ящиков пива, шампанского и копченой сельди, которую еженедельно присылала на поезде из Уитби компания «Селедки Фортуны» на завтраки «Аметиста». Нивен положил конец жалобам, дав девушке достаточно денег на ликвидацию «проблемы». В Ковент-Гардене была женщина, о которой, похоже, знали все хостессы. Лекарство зачастую оказывалось хуже болезни, но «кто не рискует, тот не пьет шампанского», сказала девица в кладовке. Ее проблему создал не Нивен. Он тщательно следил за тем, чтобы не оставлять следов своего присутствия в этом мире.

А сейчас он вразвалочку вошел в комнату и, легонько чмокнув Нелли в щеку на континентальный манер, сказал:

— Ну что, мамуля, птичку выпустили из клетки?

Он стащил ломтик бекона с тарелки Бетти и бросил удивленному Сторожу.

Поцелуй испугал Нелли. Он напоминал скорей эпизод в Гефсиманском саду, чем выражение сыновней любви.

— Нам всем пора по кроватям, – резко сказала она.

Нивен отсалютовал матери, умудрившись проделать это одновременно безупречно и непочтительно, – талант, отточенный на войне.

— Sofort, mein Kapitän!^[13]

Нелли нахмурилась. Она, хоть и не знала немецкого, язык врага узнавала на слух.

— У вас сегодня выходной, сэр, – переполошился дежурный сержант утренней смены, когда сердитый Фробишер промаршировал в двери участка на Боу-стрит.

— Я знаю, сержант, я еще не выжил из ума.

— И в мыслях не было, сэр.

Дежурный сержант только-только входил в ритм дня с помощью крепкого сладкого чая в эмалированной кружке и был не готов действовать. Он завел привычку чутко улавливать настроение нового старшего инспектора. Фробишер служил в участке на Боу-стрит чуть больше недели, и сержант еще только изучал его обыкновенное расположение духа. Сегодня утром он осторожно оценил степень оптимизма и спросил:

— Сделать вам чаю, сэр?

— Нет, спасибо, сержант, – бодро ответил Фробишер.

Фробишер не удосужился сообщить мисс Келлинг, что сегодня у него выходной. Как и своей жене, – впрочем, Лотти мало интересовалась его передвижениями. Он пришел сюда работать, чтобы расчистить авгиевы конюшни. Грязь никогда не спит, а значит, и Фробишер не будет спать, пока не выметет ее. Он был склонен к метафорам.

На Боу-стрит оказалось шумно. Фробишер слышал лязг и грохот железных дверей камер и громкие протесты арестованных за ночь. Вопли проклятых, поднимающиеся из Аида, подумал Фробишер, хотя здешние камеры располагались не внизу, а на уровне земли. Из женских камер этажом выше донесся тонкий вой – горе или безумие, трудно сказать. Грань между ними тонка. Фробишер подумал о своей жене.