Книга Храмы веселья, страница 55 – Кейт Аткинсон

— Крошка Доррит, – сказал Фробишер служителю морга, на что тот ответил без тени юмора:

— Таких тут нет, начальник.

Фробишер вздохнул.

Ни Эми Доррит. Ни какой бы то ни было девушки-утопленницы.

— Загляните на Сноу-Хилл, – без особого энтузиазма посоветовал служитель. И еще неуверенней: – Или в Кью.

Инспектор двинулся дальше. Как ни претило ему сидеть в конторе – прикован к столу, как Прометей к скале, и его печень клюют бюрократы, – это бессмысленное шатание отнимало время. Вот бы кто-нибудь – ну хоть тот же Бэрд – изобрел переносной телефон. Куда полезней телевизора.

На Сноу-Хилл утопленницы тоже не оказалось. Ее нигде не было. Конец пути совпал с началом – она обнаружилась в маленьком морге полицейского участка на Боу-стрит.

Обратный проход вдоль набережной навел на инспектора тоску. Он не мог отделаться от странного предчувствия, что пропавшие девушки Гвендолен Келлинг – предвестницы чего-то. В лондонском воздухе веяло злом.

* * *

Фробишер внимательно осмотрел девушку, лежавшую на мраморном столе. Тощая малышка, навеки застрявшая в юности, она уже не станет старше: ее жизнь затушили, подобно огоньку свечи. Нагая и беззащитная, как в день появления на свет. Каштановые волосы, еще влажные. Маленькие грудки, как формочки для кексов, вуаль веснушек на теле, не смытая речной водой. Могли бы и прикрыть ее чем-нибудь, – Фробишер поморщился от такого неуважения к мертвым. Осторожно приподнял веко. Сколь бы безжизненным ни казался труп, Фробишер вечно опасался, что покойник внезапно дернется, если его потрогать. На Фробишера уставился мутный карий глаз. Точно мертва.

Одежду с нее сняли и аккуратно сложили у ног. Платье, белье и одна туфля, серебристая. Из тех, в каких девушки ходят танцевать. Платье легкомысленное, блестящее, будто она возвращалась с вечеринки, но это мало что значило: весь Лондон – одна нескончаемая вечеринка. Следы помады на губах говорили, что в реке девушка пробыла недолго. Учитывая фазу прилива, вряд ли она уплыла далеко от того места, где попала в воду. Документов, конечно, никаких. На щеке здоровенный синяк, как сирень в пору цветения. На тонкой цепочке на шее – маленький серебряный медальон.

Явился полицейский врач Уэбб с трубкой в зубах.

— Гадал, куда вы запропастились, Фробишер, – сказал он. – Девчонка уже несколько часов на столе.

— Вы изъясняетесь, как рыботорговец, – буркнул Фробишер, не утруждаясь любезностями. Уэбб ему не нравился. Бойкий тип, «переполнен собственной важностью», как сказала бы давно покойная матушка Фробишера.

— А вы тогда, выходит, рыбак.

— Она утонула? – сухо осведомился Фробишер.

«Она утонула» – так называлась картина, которую он где-то видел, не мог вспомнить художника – Милле или Уоттс, кто-то в этом роде^[46]. Еще одна падшая женщина. Да-да, он ходил в картинные галереи, это была передышка от самых омерзительных аспектов его работы, необходимая, чтобы не сойти с ума. Инспектор и сам баловался акварелью. Любительские опыты, которые он никому не показывал. Его вкус не склонялся ни к классике, ни к авангарду, а тяготел к романтизму, даже сентиментальности. Еще одна вещь, которую не стоило афишировать на Боу-стрит.

— И да и нет, – ответил Уэбб. Он указал на небольшую рану на шее девушки. – Сонная артерия. Нож. Маленький.