Книга Жвачка 2, страница 105 – Э. Мадес

Всё еще ничего не понимаю, но позволяю Илье тащить себя вперед.

Многотысячный рев арены — это не просто крики и общий шум, это физическое давление.

Илья тащит меня к настилу, в зону технического коридора у самого октагона, где стоят только судьи и фотографы.

— Ближе никак. Стой тут. Как только бой закончится, беги к десятому локер-руму.

Голова кивает, а сердце пропускает удар: вся кипящая ярость слетает, стоит увидеть прижатого к конусу Матвея.

Я никогда не была ярым фанатом подобных развлечений, не люблю жестокость и не терплю грубость, но сейчас, стоя так близко…

У Аристова всегда было красивое тренированное тело. В нос бьет металлическо-мускусный запах. Жадно разглядываю, будто впервые вижу голый торс, покрытый потом и мазками крови, уверена — ему сейчас больно.

Он придавлен навалившимся сверху противником, и…

Матвей не защищается, просто позволяет себя бить. Впечатление, что уже сдался.

Трибуны беснуются, требуя финала, а я стою в двух метрах от сетки и не могу дышать.

Ну уж нет, я хотела, чтоб он проиграл, но не так. Давай же, башка моайская, поднимайся и дерись!

Гонг глушит мой всхлип.

Конец раунда.

Противник нехотя поднимается, а Матвей остается лежать еще секунду, тяжело хватая ртом воздух. Судья что-то кричит, не совсем понимаю, в качестве кого тут Илья, но, не дожидаясь команды, он залетает в клетку плечом к плечу с катменом. Одним резким движением отшатнув в сторону двоих секундантов, пытавшихся втиснуться со стулом, Баранович буквально падает на корточки перед Аристовым.

Медленно перевернувшись, Матвей садится, привалившись спиной к сетке — прямо напротив того места, где замерла я.

Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.

Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы — и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.

Еще одно резкое движение.

Контакт глаза в глаза.

Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.

Вокруг — первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.

Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не верю, что вместо заготовленных проклятий с губ срываются лихорадочные молитвы всем богам октагона. Секунда растягивается в вечность, выжигая всё лишнее.

Его лицо — страшное месиво из гематом и рваных сечек, живое воплощение боли.

Но на губах внезапно расцветает пугающая, кровавая, но вместе с тем такая родная улыбка.

— Держись... — шепчу. — Во имя Джона Джонса, МакГрегора и Хабиба.

Вцепляюсь пальцами в стальное заграждение и нервно сглатываю, когда различаю между его зубов ту самую розовую капу с желтым тиснением и раздувающимся пузырем жвачки.

Сделав жадный глоток воды, Мо сплевывает розовую пену в ведро и, оттолкнув руку Ильи, рывком поднимается на ноги.

Он больше не похож на проигравшего.

Уж не знаю, с какой целью мне влепили бан на посещение боя, но кажется своим появлением я снова спасла его жопу.