Книга Жвачка 2, страница 51 – Э. Мадес

Бесит его будничный тон. Словно оправдывает его. «Не братки», а защищать бросился первым.

— Не-ве-рю, — растягиваю сквозь сжатые зубы. — И в страдания его не верю, и в любовь тоже. Когда любят — из кожи вон вылезти готовы. Не надо лепить из него святого мученика, ладно?

Глубоко вздыхает, потупив взгляд, но не отступает.

— И Настю, проститутку эту, не покрывай больше. Мне уже плевать, что там да как там у них.

— Так он летал, Мир. Раза три точно. Все театры оббегал. Говорю же — несло парня. С цепи сорвало, не знали, как тормозить. Только года через полтора угомонился… Я смотрел на этот цирк и думал: нахрен такую любовь, от которой так рвёт.

Кривлюсь в усмешке.

— Я когда тебя через сетку увидел — охуел. Радовался как дебил, но на измену подсел знатно, — дёрнув подбородком, будто проваливается в тот момент. — Потом смотрю: Мотя ровный. Ну, думаю, заебца, переболел, значит. Он ведь даже не дёрнулся, когда ты про свадьбу выдала.

«Не дёрнулся», ага. Чуть не отымел меня, пока ты за стенкой с этой самой свадьбой сидела.

Вслух не произношу ни слова. Вдруг прошибает мысль: а что, если все эти его нынешние игры — просто желание оставить последнее слово за собой? Разнести в щепки мои отношения с Шоном и свалить в закат.

— Ты поэтому всё вывалил сейчас? — смотрю на Лёшу в упор. — Решил, что финал?

— Ну типа того. А чего дальше молчать? Ты замуж выходишь, он в норме… Старик будет счастлив. Думаю, дед потому с тобой и не контачит — за Мотю переживает. «Последнюю надежду беречь надо», — он мастерски передразнивает интонации дедушки.

Я вроде должна радоваться. За Матвея — что у него отболело. За деда — что нашёл в нём того самого преемника, которым так и не стал мой брат. Аристов всегда был ему внуком, пусть и не по крови.

Наверное, вся моя нынешняя горечь — от осознания собственной никчёмности. Я ведь годами мнила себя центром их вселенной. Самой важной. Главной.

В памяти до сих пор жива та буря в раздевалке «Лужников». Моя истерика после боя с Рябцевым. Кровь и пот Матвея на моих ладонях. Смотрела и рыдала — больно за него было, как за себя. Дедушку тогда еле успокоили, он был готов сражаться со всем миром за мои слёзы… защищал меня.

А Матвей просто выставил его за дверь.

Попросил выйти.

Потому что в тот момент мы задыхались друг без друга, и чужим — даже родным по крови — там не было места.

А сейчас…

Сейчас его берегут от меня.

Как от угрозы.

Как от ошибки, которую нельзя повторить.

Мой суровый дед теперь, выходит, телохранитель для двухметровой «гориллы».

Горько.

До тошноты.

— …Или нет?

— Что, прости? — перевожу взгляд на Лёшу. — Я задумалась.

Он смотрит на меня как-то слишком внимательно.

Не просто слушает — наблюдает.

— Ты на пути к воссоединению с семьёй. Твои враги получили по заслугам. У тебя свадьба на носу… — он чуть щурится. — Ты вроде должна радоваться. А у тебя глаза на мокром месте. Где радость, Мир?

Я открываю рот — и закрываю.

Потому что ответа нет.

Или есть.

Просто я не готова его озвучить.

— Я рада… — выдыхаю. — Просто… слишком много всего. Слишком быстро.

— А может, дело не в этом? — он не отступает. Тихо, почти мягко, но бьёт точно. — Не отвечай мне. Себе ответь. За того ли ты замуж собралась?

Меня клинит.

Вопрос кажется знакомым, формулировка другая.