Книга Нефритовая лиса, страница 135 – Крис Велрайт

— Теперь чисти.

Ицин взглянула на щётку, потом на горшок. Она не могла поверить, что это действительно происходит. Что она — та, кого наряжали в шелка, кто прогуливался по цветущему саду за родительским домом — теперь держит в руках щётку для мытья горшков.

Она закусила губу, опустилась ниже и опустила щётку внутрь. Хрипло выдохнула. Пошла скрести дно, сжимая зубы, чувствуя, как на висках выступают капли пота. Щетина скребла по стенкам с мерзким чавкающим звуком, брызги летели на камень, на края подола. Зловоние пронизывало одежду, волосы, саму кожу.

— Хорошо, — наконец сказала Чжа, — теперь иди и прополощи. И постарайся не забрызгать себя.

Ицин выпрямилась, тяжело дыша. Её шатало. Голова кружилась, в глазах стояли слёзы. Но она ничего не сказала. Только сжала губы. Это был, без сомнения, самый скверный день в её жизни.

Чжа не потешалась над Ицин, как другие служанки. Не смеялась, не шепталась за спиной, не унижала ради забавы. Она только ворчала — много и постоянно. И со временем это ворчание стало для Ицин чем-то успокаивающим. Оно было будто каменный порог у реки: грубый, неровный, но надёжный. Иногда Ицин даже ловила себя на мысли, что в ожидании очередного ворчливого замечания чувствует себя безопаснее, чем в молчании других.

— Ты что, опять всё перепутала? — глухо бросала Чжа, косо поглядывая, как Ицин переворачивает простыни на просушку не той стороной. — У тебя глаза есть или вместо них цветы из головы торчат?

Эти слова звучали будто от старой бабушки, которой дали на воспитание внука. Ицин отвечала ей так же — с наигранным фырканьем или колким замечанием, за которыми пряталась облегчённая улыбка.

— Я всё сделала правильно. Просто ты слишком старомодная, если сушить всегда только одной стороной, то разница в цвете будет слишком видна. Так только бабки делают, у которых со зрением проблема. — Огрызалась она, стирая с лица пот.

— Старомодная? Лучше быть старомодной, чем дурой с мягкими руками, — бурчала Чжа, скрестив руки. — Посмотри, как ты выжимаешь! Как бабочка пыльцу собирает.

Эти пикировки сближали их. Даже когда они перебрасывались злыми шутками, в этом чувствовалось тепло. Ицин не знала, как это случилось — ещё совсем недавно она не могла смотреть на Чжа без злости, а теперь ловила себя на том, что ждёт её замечаний.

Но она всё ещё не могла свыкнуться со своей ролью. В глубине души жила вера: рано или поздно она выберется. Вернётся домой. Вернёт своё имя. И эта вера болезненно сталкивалась с тем, как Чжа, казалось, уже давно смирилась.

— Разве ты не хочешь отсюда выбраться? — спросила Ицин как-то вечером, когда они сидели за кухонной лестницей.

— Куда? — усмехнулась Чжа, поигрывая в пальцах косточкой от тыквенного семечка. — На улицу, что ли? И ради чего?

— Ты можешь найти другую работу, — настаивала Ицин. — Пусть за гроши, но на свободе.

— Ха, — хмыкнула Чжа. — Ты говоришь, как будто там, за забором, кто-то ждёт меня с распростертыми объятиями. Кто я? Уличная девка, неграмотная, без семьи. Зачем я кому-то? Я лучше тут тряпкой размахивать буду, чем на улице ноги истирать, пока какой-нибудь проходимец не купит меня с потрохами.

Она замолкла, сломав тыквенное семечко зубами. Раздался лёгкий щелчок.

— Но ты ведь могла бы заработать и выкупить себя.