Книга Завораш. Разделение ангелов, страница 79 – Александр Галиновский

Но сейчас это не было похоже на вторжение чужаков. Братья давно распознали бы плеск весел, запахи пота и ржавчины. Однако всего этого не было. Фонарь просто существовал сам по себе, и он не висел в воздухе, закрепленный на мачте, а как будто лежал на поверхности воды. Неожиданная находка? Металл, который светится ярче остальных? И тогда братья решили подплыть ближе.

Все здесь напоминало о войне. Не только старый металл – искореженный, ржавый, обгоревший, но и сам ландшафт. Местность до сих пор напоминала поле боя: изрытая, перепаханная земля. Но безмолвие этого края было притворным, как и его мнимая безжизненность. В обманчивости последнего легко было убедиться, просто ступив на случайную кочку или потревожив очередной островок суши среди океана ржавой воды. Один неверный шаг – и из-под ног во все стороны начинали ползти, бежать и прыгать многочисленные живые существа.

Разрушение обернулось гибелью для машин и отдельных механизмов, но, как известно, любая смерть – это начало новой жизни. И неслучайно она появилась именно в болотах Тантарона – в месте, где много лет назад смерть торжествовала. Казалось, звуки ее поступи до сих пор разносятся в здешнем воздухе, ее символы читаются в рисунке деревьев, в расположении валунов… И в стонах призраков. Не тех призраков, которых так боялся Мельпомен или трое братьев. Эти призраки брели по земле словно живые, тянули руки к небу в надежде ощутить немного согревающего тепла, но ничего не получали.

Между всеми призраками есть нечто общее, и это общее – желание жить. В этом призраки похожи на людей. И, может быть, даже больше, чем сами люди – друг на друга.

Разрушение уничтожило почти все механизмы. Некоторые из них погибли мгновенно, другие умирали долго и мучительно, будто и в самом деле были живы и не хотели с этой жизнью расставаться. Таковой была и сущность, возникшая в болотах Тантарона, там, где, казалось бы, ничего появиться не может, а все лишь доживает свой век.

Направляемая желанием быть, она стала идеальным воплощением… Нет, пока еще не разума, но чистой воли. Именно ее и повстречал Мельпомен. То, что случилось дальше,– кровь, смерть, распадающееся на фрагменты тело – было лишь закономерным проявлением этой воли.

Мельпомен перестал существовать, как и сам меняющийся фрактал, по воле которого он погиб.

Отныне конструкт больше не был механизмом, ведь то, что осталось от тела сборщика сока, стало строительным материалом… для чего-то нового. Недаром Мельпомену казалось, словно он смотрит на содержимое сосуда, которое само стало сосудом.

Изменчивая форма – неопределенность. Движение – сама жизнь.

Ничего из этого не пришло в голову малограмотному обитателю болот. Все, что он знал,– это то, как надежнее ставить ходули, чтобы не погрузиться в трясину, или в каком месте резать ствол тростника, чтобы обильнее потек сок.

Тем временем сущность давно заприметила его. Неизвестно, был ли пойман ею кто-то еще. Наверняка да, поскольку в здешних болотах хватало рыб, лягушек и другой мелкой живности. Наверняка непостоянство выбранной формы было вызвано не только бесконечным желанием сущности преображаться и видоизменяться, но неумением определиться.

В природе не бывает так, чтобы что-нибудь исчезло, а на его месте не возникло нечто новое. Даже Мельпомен знал, что если погибнут, к примеру, молохи, которых он ненавидел всем сердцем, то на болотах станет слишком много мелкой живности, питающейся насекомыми. Количество насекомых, напротив, уменьшится, ведь теперь на них начнут охотиться гораздо больше особей, а значит, некому будет опылять растения. Что в таком случае стало бы с тростником, можно лишь догадываться.