Книга После развода. Не зови, не вернусь, страница 7 – Галина Колоскова

Слышу, как он отодвигает стул, садится напротив.

— Та-а-а-к… — говорит Данила, наливая мне воды, — значит, вы приехали на вершину, чтобы спрятаться. А нашли новую боль.

— Да, — шепчу. — Я идиотка с мёртвой душой.

— А теперь послушайте меня, — продолжает он, и в его тоне появляется мягкая, но непререкаемая твёрдость. — Вы не брак. Товар может быть с дефектом. Человек — нет. Вы ранены. Сильно. Глупо и жестоко. Но это не делает вас дефектной. Это делает вас живой. Мёртвые не плачут и не падают на склонах.

От этих слов во мне что-то сдвигается. Не боль, не обида. Что-то другое. Я рискую взглянуть на него. Он сидит, опершись подбородком на сцепленные пальцы, и смотрит на меня не с жалостью, а с… уважением? Нет, не то. С признанием. Как будто увидел не размазанную тушь, а шрамы, которые под ней.

Он смотрит на часы. Потом на меня. На мой розовый комбинезон.

— Завтра Новый год. У вас есть планы? Кроме как сидеть в номере и смотреть на гирлянды?

Мотаю головой. Какие планы? Планы были — разбиться. И они выполняются.

— Тогда, я предлагаю альтернативную программу. Без лыж. И без фальшивого блеска.

Пристально смотрю на него. Кто он? Что ему от меня надо?

— Какая программа? — спрашиваю с подозрением.

— Настоящая. В горах. У меня. Там будет сыр, шашлык, родители и тишина. И работа для рук. Чтобы голова отдохнула.

Сыр? Родители? Тишина? Звучит как заговор. Или спасение. Боюсь поверить. Но его спокойный взгляд, эти руки… внушают странное доверие.

— Я… я вас не знаю, — звучит глупо.— Кто вы?

— Данила. Врач. Сыровар. Бывший геолог. А вы — Лариса с обожжённой душой. Уже что-то. — В уголках его глаз морщинки — намёк на улыбку. — Думайте. Если решите — завтра в четыре жду у нижней станции канатки.

Доктор встаёт. Приём окончен.

Бреду к двери, держа забинтованную руку. Чувствую, что Данила что-то недоговаривает. Для сыровара-геолога он слишком уверенно держится. Уж в этом я разбираюсь. На пороге оборачиваюсь.

— А если я не приду?

— Значит, вам ещё нужен этот фальшивый блеск, — пожимает он плечами. — Но, предупреждаю, греть он не будет. Только слепить глаза.

— Почему вам не всё равно?

Он задумывается на секунду.

— Потому что однажды мне было так же плохо. И никто не предложил альтернативной программы. Пришлось искать самому. Долго… — Он пожимает плечами. — Может, сэкономлю вам время.

Выхожу на холод. Темно. Снег кружит. Огни курорта мигают, зовут веселиться, но теперь они кажутся мне просто мишурой, дешёвой побрякушкой. Иду к своему отелю. В голове, среди обломков мыслей, звенят его слова: «Ранены. Сильно. Глупо и жестоко. Но это не делает вас дефектной».

В душе, под грудой стыда, теплится крошечный огонёк.

Сыр. Геолог. Работа для рук. Кто этот человек? И что за мир — без фальшивого блеска, но с запахом молока? Стоит ли бросать гламурную тюрьму ради его «альтернативной программы»?

Тридцать первое декабря. Утро. Я просыпаюсь в своей немыслимо дорогой кровати и несколько минут просто лежу, глядя в потолок. За окном — идеальная картинка: солнце, искрящийся снег на склонах, флаги. И абсолютная тишина. Тишина одиночества звенит в ушах. Сегодня вечером весь этот курорт взорвётся фейерверками, шампанским, криками: «С Новым годом!» А я буду здесь. Одна. В золотой клетке. С конвертом от мужа, с вывихнутой рукой и с душой, которая, по меткому выражению того странного врача, «обожжена».