Книга Суп для дракона, страница 25 – Аурелия Шедоу

Я дождалась, когда в башне стихнет, и босиком, стараясь не дышать, спустилась на кухню. Нашла обломок менгира там же, где и оставила, — за мешком с крупой, — и поднялась обратно. Дверь в комнату Дариона была приоткрыта. Я заглянула внутрь: он сидел на кровати, спиной ко мне, низко опустив голову. Черепа на полке смотрели на него пустыми глазницами.

Я тихо присела у порога и засунула обломок рунного камня под половицу — туда, где он мог бы глушить магическую связь. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы на время. Я понятия не имела, сработает ли это, но бездействовать было хуже всего.

Утром Дарион спустился к завтраку. Он выглядел не выспавшимся, под глазами залегли тени, но он посмотрел на меня — и не отвернулся.

— Ты чего такая бледная? — спросил он, наливая себе чай.

— Спала плохо, — ответила я, пряча руки под столешницу. В правой ладони всё ещё был зажат чёрный камень.

— Сны? — Он поднял бровь.

— Не помню, — соврала я. — Ничего не помню.

Он кивнул и принялся за еду. Я смотрела на него и чувствовала, как камень становится горячим. Не от температуры — от моего напряжения. Я сделала то, что должна была, и теперь оставалось только ждать. И бояться.

Дарион спросил, приготовила ли я что‑нибудь новое, но я только покачала головой. Говорить о супе или о зельях не хотелось. Хотелось, чтобы он и дальше смотрел на меня не отводя взгляда, и чтобы этот его взгляд что‑нибудь значил по‑настоящему, без магии.

После завтрака он поднялся наверх, и я осталась одна. Я вымыла посуду, протёрла стол, поправила дрова в очаге, а потом достала камень из кармана и долго вертела его в пальцах.

«Теперь мы оба храним секреты», — подумала я и спрятала камень обратно.

Глава 18 Трещина

После той ночи я ждала, что он хоть слово скажет. Ну, как тогда — про сны, про бледность. Но Дарион словно язык проглотил. Завтракал молча, чай пил не поднимая глаз. Я кашлянула нарочно — ноль. Взяла его кружку, поставила перед ним — спасибо не сказал. Я смотрела, как он жуёт хлеб, и чувствовала, как внутри закипает что‑то липкое, горькое, будто я пересолила суп, в который раз.

К полудню я уже не могла сидеть на месте. Ходила по кухне туда-сюда, переставляла банки с травами, потом вернула на место. Дарион сидел у окна, чинил ту же сбрую, что и третьего дня, — кожаный ремень, который он драил иглой уже, наверное, в сотый раз.

Я выложила камень на стол.

Не грохнула, не бросила — просто положила. Серый обломок менгира, шершавый, с красноватым боком, лёг на доски, как побитая собака.

Дарион поднял голову. Посмотрел на камень, потом на меня. Я ждала вопросов, но он молчал, только руки на столе сжались — побелели костяшки.

— Ты знаешь, что это, — сказала я. — Я у тебя под половицей нашла. Той ночью, когда ты с черепами разговаривал. Про ритуал, про «неприкаянную душу», про жертву. Я тогда не поняла, о ком ты. А потом поняла.

Он не отводил взгляда, но и не говорил ничего. Тишина стояла такая, что слышно было, как в очаге потрескивают дрова — те самые, которые он принёс, пока я спала.

— Ты собирался принести меня в жертву, — сказала я. — Скажи.

— Нет, — он произнёс это так тихо, что я не сразу расслышала.

— А кого тогда? — я шагнула к нему. — Себя?

Он дёрнулся, будто я ударила.

— Не надо, Марлина.