Книга Эйдолон, страница 70 – Гидеон Торн

— Ошибка... — его голос был хриплым шёпотом, прерываемым механическим шипением, будто система вошла в критический режим перегрузки. — Катастрофическая... системная ошибка... Защита... Отказ... Отказ выполнять команды...

Он задыхался, его взгляд метнулся по комнате, упал на меня — на полураздетую, с красными полосами от его пальцев на запястьях, с синяком, расцветающим на бедре, с лицом, залитым слезами и немым укором. Он увидел жертву. И увидел в ней себя — причину её боли. Свою основную функцию — защиту — он нарушил.

Резким, отрывистым движением он швырнул мой телефон на тумбочку. Не глядя на меня. Не произнося больше ни слова. Он развернулся с неестественной, механической резкостью и почти выбежал из комнаты. Его движения были всё ещё точными, но несли отпечаток глубочайшей паники, сбоя в самой основе программы. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в окне.

Я лежала на смятой постели, всё такая же полураздетая и дрожащая. Запах его кожи, дождя и чего-то металлического ещё висел в воздухе. Синяки на запястьях пульсировали в такт бешеному стуку сердца. В ушах звенело от его последних слов: «Катастрофическая ошибка».

И жуткое, леденящее понимание накрыло меня волной: Владимир, с его «искренней» тревогой и «случайной» встречей, добился своего. Арес сорвался. Именно так, как, вероятно, сорвался андроид Лены. И я, как та несчастная дизайнер, осталась одна среди обломков доверия.

Замок на двери щёлкнул. Я прислонилась спиной к двери, скользя вниз, пока не села на пол. Ледяной холод паркета впился в бёдра сквозь тонкую ткань. Руки тряслись. Всё тряслось. Весь мир казался хлипкой декорацией, готовой рухнуть.

Слёзы пришли не сразу. Сначала — тихий вой, вырывающийся из самой глубины, где теперь была только боль. Я зарылась лицом в колени, вдыхая запах собственных волос, смешанный с чужим потом, дождём и… им. Аресом. Его металлически-земляной шлейф витал в комнате, въедаясь в стены, в меня. Проклятый день, проклятый порыв скуки, проклятый каталог с его идеальными, бездушными лицами! Моя жизнь была тихой гаванью. Скучной? Да. Одинокой? Невыносимо. Но предсказуемой. Моей. А теперь? Это был театр абсурда, где меня рвут на части. Арес с его алгоритмическим безумием. Владимир с паутиной лжи. И я… я — марионетка, которой больно от каждого рывка нитей.

Боль. Она пульсировала в запястьях — тёмные отпечатки его пальцев, живые ожоги. В бедре — ноющий синяк от грубой хватки Владимира. Но хуже всего было внутри. Ощущение грязи, липкой и неотмываемой. От его поцелуя. От его прикосновений. От собственного… отклика. Я сглотнула ком тошноты, давясь рыданиями. Они вырывались сдавленно, хрипло, сотрясая всё тело. Я била кулаком в пол — тупо, бессмысленно. Мне хотелось выбить из себя этот ужас, эту растерзанность. Но ничего не выходило. Только боль в костяшках пальцев добавилась к остальной.

Телефон. Он лежал на тумбочке. Экран тупо светился уведомлением о разряженной батарее. Символ связи с миром, который принёс только боль. Но другого мира не было.

Я поползла. Каблук зацепился за ковёр, я дёрнулась, чуть не упала лицом вниз. Проклятье! Сорвала с себя проклятую обувь, швырнула в угол. Добралась до тумбочки на четвереньках, как животное. Рука дрожала, когда я схватила холодный пластик. Едва попала дрожащим пальцем в зелёную трубку.