Книга Лекарь для хана, страница 157 – Галина Погорелова

Первый раз – когда выехала за пределы города. Второй – когда ступила на противоположный берег Волги, миновав переправу. Третий же – в это мгновение, когда очертания моего прошлого окончательно скрылись за холмами.

Сюда я больше не вернусь...

Темир будто прочитал мои мысли: взглядом указал вдаль, туда, где перед нами открывалась степь.

Погонщику же коротко велел держать ход, после чего сразу пришпорил кобылу, я же следом перевела здоровяка на рысь, удаляясь от тянувшихся позади нас бесконечных повозок. Бросив службу и продав дом, Темир и сам не собирался возвращаться в Берке. И, как подсказывал мне дар, а еще и предсказание Гульнары, так оно и будет.

Его мысли я считывала не хуже, чем настроение. Ему, пережившему не меньше тревог и перемен, этот рывок – первый в нашей свободе – тоже чудился ненастоящим. Мы оба пока что не до конца верили в будущее, но уже начинали свыкаться с ветром в волосах: с каждой новой милей, отделявшей нас от дворцовых стен, все сильнее поддавались этому хрупкому чувству. И грусть делили пополам, и легкий страх.

Ведь принять то, что нас освободили, еще и с ханским благословением, оказалось непросто.

Но Джанибек слово сдержал.

Что же до Тайдулы-хатун, от нее мы как раз и ждали проблем: практически все время с того разговора я готовилась к удару в спину. Одно лишь успокаивало: мой дар не чуял подвоха, а слова Гульнары, ее обещание нам светлой жизни, дарили надежду увидеть и степь, и дорогу, и новый дом, который только предстояло построить…

Да и с нашим отъездом Тайдула-хатун смирилась неохотно. И из-за откровений хана, выслушав его исповедь, ожидаемо ощетинилась. Закрылась. А когда он вновь повторил обещанное, потребовала, чтобы я прослужила в Берке до весны. Спрятала все за заботой – зачем же, спрашивается, срываться в зиму? Но, заработав отказ, неожиданно снизошла еще до одного требования, на которое хан уже дал согласие, – поженить нас с Темиром.

Негоже, как выяснилось, нам уезжать вот так – в грехе.

Я же от такой заботы чуть не поседела. Но нашлись и преимущества отсрочки с отъездом – у меня получилось закрыть все двери: по-своему проститься с Гульнарой, пристроить Борчи, даже позаботиться об Умай, которая теперь была вольной, выбрав и дальше служить моей девочке, чему я порадовалась.

С Борчи же, как ни странно, вышло самое короткое прощание. К тому же он догадался, о чем попрошу перед отъездом, – нажитый жизнями опыт не растерял, пусть и лишился дара предвидеть.

Просила я, разумеется, за Гульнару. Сейчас же, перебирая в уме нашу беседу, о своем решении свести их не жалела: ей действительно был нужен такой слуга, друг и наставник – смотря уж как поглядеть... А только вернуть Борчи на службу, да еще и пристроить его к девчонке, мне удалось.

Джанибек сам на то согласился. И сам ведь отчасти прозрел: тоже чуял черное внутри себя, просто слишком долго обманывался, целый год искал виновных где угодно, лишь бы не смотреть на собственное отражение.

Верил же, что за спиной его проклинают едва ли не сотни раз на дню – и в столице, и по всему Джучи, и за пределами Орды. Тех, кто желал ему смерти, набралось бы немало, но этим он и закрывался, бежал от правды. По крови бежал. Год лил ее без счета: отправлял на тот свет и повинных, и невинных, попавших под горячую руку.