Книга Последняя спичка, страница 89 – Мари Варей

Он бежит так быстро, как никогда в жизни не бегал. Он бежит так быстро, как я двадцать семь лет назад, когда выскочила из бойлерной, услышав, что мама сквозь слезы умоляет отца отпустить моего брата. Он бежит, как бегут, когда их любимые в опасности, и ничего больше не существует. Мне хочется раздвинуть ветви, крапиву и колючие кусты; мне хочется вымостить ему путь, вырвать корни, о которые он запинается; мне хочется зажечь свет и озарить темный лес, прошептать ему на ухо, что он не один, что человек никогда не бывает один, если у него есть сестра или брат. Об этом я знаю благодаря ему, как и о многом другом, ради чего стоит жить. Мне хотелось бы просто держать его за руку. Для этого я даже готова пожертвовать собой. Но мою жизнь отдать нельзя, да и не нужна она ему. Габриэль чувствует лес, он носит его в своей душе, все время рисуя его и только его. Мой брат знает, что везде и всегда есть только один возможный путь — вперед. Ему нужны Зоэ и Летиция, они его жизнь и отрада. Однажды я все-таки заставлю его понять, что без меня он справится. А вот без них — точно не сможет.

21 час 49 минут

Если бы могла, я бы заплакала. Но с тех похорон я не проронила ни единой слезинки. Мне плохо.

Воспоминания с трудом всплывают из моего подсознания, словно пузырьки воздуха, которые долго накапливались в запертом чане с нечистотами и теперь поднимаются на поверхность. Я пытаюсь их ухватить, как всегда, все и сразу. Мозг не желает ничего знать. Почему эта история вечно повторяется? Почему чужие страдания нас ничему не учат?

Нас папа не бил никогда. Бывало, Габриэль вмешивался и попадал под горячую руку, отец его отталкивал, но его гнев никогда не был направлен на моего брата. Мама твердила: «Он хороший отец». Она убеждала в этом нашу тетю Полину, которая столько раз умоляла ее развестись. Она повторяла это Габриэлю, когда его ненависть к тому, кого он называл своим родителем, вырывалась наружу. Она верила, и эта вера была наикрепчайшим звеном тех оков, которые не давали ей уйти. Мы невольно оказались цементом в стенах ее тюрьмы. Долгое время я считала абсолютно нормальным, когда папы периодически дают подзатыльник мамам, если у тех пригорит антрекот или рубашка будет выстирана неидеально. Я думала, что любовь и вспыльчивость ходят бок о бок. Возможно, именно поэтому я так и не вышла замуж — хотела быть уверена, что навсегда останусь свободной телом, свободной в своих поступках и решениях. Я в курсе статистики. Габриэль мне часто о ней говорил. Я прекрасно знаю, что у меня велики шансы стать той, кто будет терпеть побои, оскорбления и приказы мужа-тирана. Ведь я это видела с раннего детства. Слова улетучиваются, поступки остаются в памяти. И то, чему мы научились, глядя на родителей, по сути, не забывается никогда.

Долгое время я, как и мама, любила отца, считая его хорошим. Я была маленькой, другого отца у меня не имелось, и мне хотелось верить, что человек, чьи гены есть во мне и с которым мы пережили многие счастливые моменты, не был чудовищем, разрушающим нашу семью. Сегодня я понимаю: мама ошибалась, когда думала, что, оставаясь с отцом, защищает нас, уберегает от последствий развода. Даже самый тяжелый развод не разрушил бы наши с Габриэлем жизни так, как это сделало детство, которое нам досталось. Из обстановки домашнего насилия невредимыми не выходят никогда. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, какими стали мы с Габриэлем.