Книга Вернуть жену любой ценой, страница 79 – Яна Мосар, Анна Гранина

А я? Что я чувствую? Хрен разберешь. Внутри – хаос, как после шторма, когда волны перемешали песок и водоросли.

Обида жжет, злость душит, и еще что-то, чему нет имени.

Любовь? Горечь? Реквием по прошлому?

Когда-то я должна была вот также рожать. А он должен был переживать за меня, находиться рядом.

Он там, с этой женщиной, с ребенком, о котором я не знала, пока он не швырнул мне этот факт в лицо. Мальчик? Девочка? Я даже этого не знаю. И не хочу.

Пашка носится по дому, таскает своего медведя, болтает про плавание, про то, как дядя Мирон учил его загребать руками, как лягушка.

“Дядя Мирон то…. Дядя Мирон се…”

Я киваю, улыбаюсь, но все на автомате, как кукла с заводным механизмом. В голове – только он. Мирон. Как он сорвался в роддом, бросив все, будто этот ребенок – его весь мир. А когда я теряла наших детей – раз за разом, раздирая себя на куски, теряя жизнь и надежду, – он был спокоен. Холоден, как ледяная глыба.

Словно это не его боль, не его утрата. А теперь? Теперь он там, переживает, будто это его первый ребенок. А Пашка? На каком он теперь месте? На задворках? Проза жизни, блять. Паша для него теперь где-то там, в тени этого нового малыша. А я? Я вообще где в его жизни?

Сижу на кухне, режу овощи для ужина, чтобы занять руки, чтобы не думать. Нож мелькает, рассекает морковь, лук, но не эту боль, не эту пустоту, что поселилась внутри, как незваный гость. Пашка за столом рисует, выводит синим фломастером машинки, солнце, море – его мир яркий, чистый, как весеннее утро.

Звонок в дверь.

Мирон бы открыл сам. А мы вроде никого не ждем.

Быстро вытираю руки.

Открываю дверь. Дед Мирона.

— Ну, как дела, Ада?

Заходит в гости и смотрит на меня глазами, что будто рентген. Словно ждет, что я выложу все новости, расскажу, что там в роддоме. А что я скажу?

Мирон не звонит. Я не звоню.

Тишина, как пропасть, в которой тонут все слова. Только цветы в гостиной стоят – пионы и гортензии, пахнут сладко, но горько, как напоминание о его вине. Или о моей неспособности простить.

— Нормально, – идем на кухню.

Делаю ему кофе и возвращаясь к овощам. Режу, режу, режу. Будто так можно разрезать этот ком в горле, эту тоску. Не хочу говорить. Не хочу, чтобы он видел, как меня колотит внутри.

— Переживаешь?

— Вы же знаете все, что было. Я ребенка потеряла, а сейчас он мне его собирается принести. Вы в курсе, чей это ребенок?

— Да.

— Я должна принять по сути своего ребенка, выношенного другой женщиной. А у меня уже есть Павлик.

— Много детей это счастье, Ада.

Паша тянет деда за рукав, показывает свой рисунок – кривую машинку с огромными колесами. Дед улыбается, гладит его по голове, а я стою, вцепившись в нож и шинкую дальше свои овощи.

— Дело не только в детях, – продолжаю, когда Пашка убегает в гостиную. – Он же так привязывает меня к себе. Я как потом, – понижаю голос, – уйти должна, если Пашка к нему привыкнет, а я к этому ребенку?

— Не уходи.

— Я не могу. Он мне изменил, понимаете? Я беременна была, а он изменял.

— Он все еще любит тебя.

— Нет, сегодня он вернулся с запахом чужих духов на рубашке.

— И что он сказал?

Ответить не успеваю, у меня звонит телефон.

— Ада, – почти кричит Катя, – у нас сгорела проводка, мы вызвали электрика, но ничего не работает. Когда починят, неизвестно.