Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 6 – Анна Гранина

Вика.

Я задыхаюсь от гнева, боли и этого проклятого чувства беспомощности, что сжимает горло. Нога пульсирует тупой, ноющей болью, отдаёт в лодыжку, и я проклинаю свою неуклюжесть.

Бросаю взгляд на Максима. Он молчит, только крепче сжимает руль, взгляд устремлён вперёд, но я знаю — он чувствует мой протест, мою злость, что кипит внутри, как раскалённая лава.

Я не хочу в больницу, я отлежусь дома или вызову врача сама. Не хочу его помощи. Не хочу, чтобы он снова влезал в мою жизнь, как будто имеет на это право. Но он не слушает. Никогда не слушал, когда решал, что знает лучше.

Мы подъезжаем к частной клинике, яркий свет вывески режет глаза, и я понимаю — он не шутит. Максим выходит, обходит машину, открывает мою дверь, и я пытаюсь встать сама, опираясь на дверцу. Боль пронзает ногу, как нож; я шиплю сквозь зубы, но он уже тут, его руки подхватывают меня под локти.

— Пусти, я сама, — цежу я, пытаясь вырваться, но он только крепче сжимает хватку, и в следующую секунду я уже у него на руках, прижатая к его груди, словно мне снова двадцать, а не к сорока.

— Максим, поставь меня! — почти кричу я, бью кулаком по его плечу, но он не реагирует, шагает к входу, лицо каменное, глаза тёмные от тревоги.

В приёмном покое больницы пахнет антисептиком и кофе из автомата — этот запах до боли знаком, навязчивый, как воспоминания, от которых невозможно спрятаться. Он въедается в кожу, оседает на языке, будто напоминая: ты здесь, ты снова в этом белом коридоре, полном ожидания, тревоги и чего-то недосказанного. Одни флешбеки…

Максим несёт меня через холл, не обращая внимания на мой протест, и я сдаюсь, просто закрываю глаза, чтобы не видеть любопытных взглядов медсестёр. Он кладёт меня на кушетку в кабинете, врач — пожилой мужчина с круглым усталым лицом и тёмными кругами под глазами — уже ждёт, будто его вызвали заранее.

Максим отходит к стене, сложив руки на груди, нависает надо мной, как скала, молча, не сводя с меня взгляда. Его молчание давит. Его молчание — хуже любых слов. Оно говорит всё, что он не произнёс. Оно осуждает, обвиняет, и я ощущаю его взгляд, будто он прожигает кожу.

Напряжённо сжав пальцы в кулаки, я чувствую, как они уже побелели от эмоций, что захлестывают. Нога пульсирует тупой, ноющей болью, будто внутри кто-то методично нажимает на невидимый синяк. Боль упрямо тянется вверх, отдаёт в лодыжку, в колено.

Внутри меня закипает глухая ярость — на собственную глупость, на каблуки, на это грёбаное возвращение, на всё, что с ним связано… и особенно на него.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — хочется закричать. но я шепчу. — Обругай, посмейся, упрекни, но не молчи так.

Врач вновь появляется из-за перегородки, подходит ближе, осторожно осматривает мою ногу, пальцы мягко сжимают лодыжку, и я морщусь, боль вспыхивает ярче. Он хмурится, проводит рукой вдоль связок, проверяет подвижность

— Серьёзного повреждения нет, — произносит он, откашлявшись. — Но связки растянуты. Вам нужен покой, минимум три дня без нагрузки. Постельный режим.

Я моргаю. Несколько секунд просто смотрю на него, не понимая смысла слов.

— Что? — голос звучит тише, чем я рассчитывала.

— Никакой ходьбы. Максимум — до ванной и обратно. Вам нельзя напрягать ногу, иначе можно усугубить травму.