Книга Демон играет на нервах. Долго и дорого, страница 18 – Афина Туле

— Ого… — протянула она, бесцеремонно разглядывая мой мокрый камзол. — Значит, завсегдатаи в зале не врут? Это правда ты? Тот самый Ксавий Вельдмар, которого с позором выставили из родового поместья?

Я едва заметно кивнул, не поднимая глаз от корыта, чтобы она не увидела вспыхнувшего в них стыда.

— Правда. Можешь полюбоваться.

— А говорят, ты на королевском балу саму старую баронессу обозвал старой сушеной воблой, а потом залез на стол и на аккордеоне играть начал, — продолжила она с жадным любопытством, придвигаясь ближе. — И что стражники тебя еле стащили, потому что ты брыкался и кричал, что дворянство прогнило. Это тоже правда?

— Правда, — буркнул я, яростно принимаясь тереть несчастную кружку.

Девчонка звонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и упорхнула обратно в зал, явно собираясь разнести эту сочную новость по всем пьяным углам. Я только тяжело, обреченно вздохнул. К утру об этом позоре будет знать весь Нижний Квартал, включая портовых грузчиков и нищих. Прекрасный финал для баронского сына.

Время тянулось мучительно, издевательски медленно. Казалось, песочные часы вечности забились этим самым кухонным жиром. Руки уже не просто горели — кожа на ладонях саднила, покрывшись мелкими порезами. Спина ныла так, будто по ней методично прошлись кузнечным молотом.

Чтобы не сойти с ума, я пытался отвлечься. Закрывал глаза и вызывал в памяти лучшие вечера: блеск хрустальных люстр, аромат дорогих духов, шелк платьев красивых девушек, которые так мило краснели от моих комплиментов… Вспоминал громкий, одобрительный смех друзей, с которыми мы клялись друг другу в вечной верности за бутылкой лучшего анжуйского.

Но каждый раз эти сладкие воспоминания обрывались на одном и том же моменте — счета, которые нужно оплатить, и стремительно исчезающие, повернутые ко мне спины.

«Друзья», — с ядовитой горечью подумал я, едва не раздавив в руке тонкий стеклянный бокал. — О да, отличные были друзья. Стоило только объявить, что я лишен наследства и вышвырнут на улицу без гроша в кармане, как вся эта благородная свора растворилась быстрее утреннего тумана над рекой. Никто не занял мне даже пары монет. Никто не пустил переночевать.

Я поставил очередную вымытую тарелку на шаткую деревянную сушилку и на секунду закрыл глаза. Усталость навалилась сверху тяжёлым, свинцовым одеялом. Ноги мелко дрожали, колени подгибались, а голова кружилась от противного голода и дикого недосыпа.

В душном тепле кухни я сам не заметил, как тело отказалось подчиняться. Я начал натурально клевать носом, засыпая прямо стоя, с мокрой тряпкой в руках.

— Эй, аристократ хренов! — оглушительно рявкнул над самым ухом повар. — Не спать! На том свете отоспишься! Работай, или я тебе эту лохань на голову надену!

Я испуганно вздрогнул, сердце испуганной птицей забилось в груди. От неожиданности я едва не уронил тяжёлую чугунную сковороду себе на ноги. Руки уже почти не слушались, пальцы онемели и превратились в какие-то бесчувственные сардельки. Вода в корыте давно остыла, превратившись в противную, холодную жижу, покрытую серыми хлопьями пены. Кое-как собрав остатки воли, я продолжал механически, как заведенный автомат, тереть посуду, но мысли в голове путались всё сильнее, превращаясь в сплошной серый туман.