Книга Искупление сына Одина, страница 138 – Mythic Coder

Ночь вынесла их к воде, как выносит щепу к кромке льда. Они сидели на прибрежном камне, тёмном и мокром, и глядели, как под дыханием ветра отрываются первые свободные куски воды. Лёд уже не держал ровной белой шкурой — он ломался, разъезжался, и между пластами шевелилась чёрная глубина. Ветер был сырой, солёный, и каждый порыв приносил запах моря — такой, в котором слышатся и дальние берега, и чужие паруса, ещё невидимые, но уже возможные.

Ингрид молчала, кутаясь в плащ, и смотрела на воду так, будто пыталась увидеть в ней завтрашний день. Тор долго искал в себе слова. Они ходили у него под кожей, как боль, которую берегут под одеждой, чтобы никто не заметил.

— Есть то, о чём я почти никому не говорил, — сказал он наконец и почувствовал, как язык становится тяжёлым. — У меня осталось право на одну просьбу к Одину. Одну. Такую, что может изменить всё. И больше — никогда.

Ингрид не повернулась сразу. Только пальцы её крепче сжали край плаща.

— И ты носишь это в себе один? — тихо спросила она.

— Я думал, что это моя сила, — ответил Тор. — А оказалось — моя тяжесть.

Волна ударила о камень, отступила, оставив на льду мокрый след. Тор смотрел, как вода облизывает край зимы, и продолжил, глухо, словно признавался не ей одной, а самой ночи:

— Раньше я бы сказал: попрошу вернуть то, что отняли. Верну себе молот. Верну себе прежнего себя.

Он замолчал, и в паузе слышно было, как где-то далеко треснул лёд — коротко, будто кость.

— А теперь? — спросила Ингрид, всё так же не глядя на него, но её голос был ровный, внимательный.

Тор выдохнул, и пар ушёл в темноту.

— Теперь я боюсь этой просьбы больше, чем Эрлинда, — признался он. — Потому что выбор — это нож, который держишь сам.

Ингрид повернулась. Лицо её было бледным от ночи, но глаза горели живо. Она долго молчала, как будто не хотела бросать слова в воздух, где их может подхватить ветер.

— Ты думал попросить не о себе? — наконец сказала она. — И не обо мне. А о Хассвике. О людях. О всех сразу.

Эти слова попали в него точно, без промаха, как удар в грудь, от которого на миг забываешь вдох. Тор опустил взгляд на воду, потому что смотреть ей в лицо стало труднее.

— Да, — сказал он тихо. — И именно этого я боюсь признать даже себе.

Тор вдохнул солёный воздух и почувствовал, как слова поднимаются в нём, тяжёлые и ясные, как камень в ладони. Он уже почти сказал вслух, что если придёт день, когда деревне будет грозить гибель, он попросит отца не о возвращении грома в свои руки, а о щите над этими людьми — над их домами, над детьми, над теми, кто спит под дымным потолком и просыпается к работе, будто война — где-то далеко.

— Если… — начал он, и голос сорвался на хрип, словно горло не хотело выпускать клятву в мир.

Ингрид смотрела на него пристально, без улыбки, и в её глазах было то самое молчаливое понимание, от которого не спрячешься. Она не торопила. Только ждала, будто знала: такие слова нельзя бросать на ветер.

С причала вдруг закричали. Не так, как кричат, когда тянут лодку или ругаются из-за сети. Крик был короткий, острый, и в нём звенело железо тревоги.

Тор и Ингрид вскочили разом. Камень под ногами был мокрый, скользкий, но тело уже не думало о падении.

— Смотри! — донеслось от воды. — Смотри туда!

На высоком камне у выхода из фьорда стоял дозорный и махал руками, как человек, который пытается разбудить спящих одним движением. Его силуэт чернел на сером небе, и ветер рвал полы его плаща.