Книга Искупление сына Одина, страница 168 – Mythic Coder

— Не тяни, как медведь, — буркнул Ульвар, седой рыбак, который мог по одному взгляду на волну угадать, что под ней. — Верёвка любит ровную руку.

Тор перехватил канат иначе, почувствовал, как он перестал дёргаться, и лодка пошла спокойнее.

— Слышь, громовержец, — хохотнул кто-то с кормы, — теперь тебе идёт запах рыбы больше, чем запах… как там в песнях — неба.

— Если от рыбы больше толку, — ответил Тор и впервые за долгое время позволил себе грубую улыбку, — пусть так и будет.

Мужики засмеялись, коротко, по-рабочему, и в этом смехе не было прежней напряжённой оглядки. Они тянули сеть вместе, плечо к плечу, и когда из воды показалось серебро рыбьих боков, живое, бьющееся, на мгновение всем стало легче дышать. Это была их жатва после шторма — не кровь в снег, а рыба в лодку.

К вечеру руки у Тора ныли так, будто он снова держал щит в строю, только эта боль была другой: не от страха, а от труда. Он возвращался на берег, чувствуя под ногами мокрые доски причала, слыша скрип канатов, голоса женщин у котлов, и понимал, как в его жизни становится всё меньше крови и всё больше рыбы, дыма и обычного человеческого хлеба.

Даже когда фьорд снова пах рыбой, а в руках у людей было не железо, а сети, война напоминала о себе в самых тихих местах — там, где играли дети. Это замечалось не сразу, но потом начинало резать глаз: в некоторых кучках ребятишек всегда не хватало взрослой тени за спиной. Никто не окликал их по-отцовски грубым голосом, не поднимал на руки, не поправлял капюшон, и эти дети становились серьёзными раньше других, будто весна в них приходила без смеха.

Тор видел их у забора, на утоптанной земле возле амбаров, где они устраивали свои маленькие «тинги» и «битвы». Он не приносил им утешений словами — слова у севера короткие и часто беспомощные. Он приносил дерево и нож. Подтёсывал для них мечи из берёзы, делал круглые щиты из тонких досок, пробивал дырки под ремешки, чтобы рука держала крепко. Пахло свежей стружкой, и этот запах был почти праздничным после гари.

— Не маши, как мельничное крыло, — говорил он одному мальчишке, поправляя ему хват. — Удар короткий. А щит — ближе к телу.

Дети слушали по-разному: кто-то сразу пробовал и радовался, что выходит, кто-то упрямился и повторял ошибку, пока не начинал злиться на себя. Тор учил их не только бить, но и стоять рядом.

— Один — слабый, — говорил он, ставя двоих плечом к плечу. — Двое — уже стена. Смотри не только на себя, смотри на соседа.

Лив, та самая девочка, чью ногу он когда-то спас, теперь бегала впереди с палкой-щепкой, как с настоящим копьём. Она собрала вокруг себя «отряд» малышей, выстраивала их у кучи камней, будто это была баррикада, и командовала так уверенно, что взрослые, проходя мимо, невольно поджимали губы. В её голосе уже звучало то, что трудно выучить по игре — привычка вести, не дрогнув.

— Щиты выше! — командовала Лив, и мальчишки старательно поднимали крышки от бочек, будто от этого зависела их честь. — Не лезь вперёд один!

Тор смотрел на неё и думал, что в этой девочке может вырасти щитоноска, если мир снова станет жестоким. И в этой мысли не было радости. Было понимание, что север растит сильных не потому, что хочет, а потому, что иначе не выжить.

Иногда, глядя на этих детей без отцов, Тор чувствовал не вину — вина была бы слишком лёгким словом. Он чувствовал страшную ответственность. Он помог удержать деревню, и значит, каждый их вздох теперь чуть-чуть обязан ему. От этого в груди становилось тесно, будто на шею снова накидывают ремень, только не железный — человеческий.