Книга Искупление сына Одина, страница 8 – Mythic Coder

— Тор, — выдохнул он. — Я… Тор.

На миг всё вокруг замерло. Даже собака, фыркая, перестала рычать, вскинув морду. Мужчины переглянулись поверх его тела, и эту короткую тишину почти можно было принять за признание. Почти.

Затем берег взорвался смехом. Грубым, низким, с хрипотцой. Бородатый откинул голову, заржал, хлопнув ладонью по бедру.

— Слышал, Эйнар? — выдавил он сквозь смех. — Море, видно, любит шутить. Ещё один «бог грома», выброшенный нам под ноги!

Второй фыркнул, сплюнув в сторону.

— Ага. В прошлый раз был рыбак, что клялся, будто он сын самого Ёрмунганда. Тоже много болтал, пока воду не выхаркал. Зови его лучше «мальчишкой с волны». Настоящего Тора здесь давно не видели.

Смех ударил по ушам сильнее, чем ветер. Он резал, как ледяной нож по оголённому нерву. Тор чувствовал, как гордость, то самое чувство, что всегда держало его выше смертных, вспыхивает в груди огнём, куда болезненнее, чем соль в ранах. Имя, от которого дрожали миры, здесь не значило ничего — повод для шутки на сыром северном берегу.

Он попытался поднять голову, хотя бы чуть, чтобы их взгляды встретились с его, чтобы в них увидели не трэлла, не выброшенного моря мальчишку. Мышцы дрогнули и тут же предали; шея ныла, словно по ней прошёлся молот.

— Склонитесь… — хотел он приказать, но вместо громового приказа из горла вырвался только сиплый, жалкий хрип. Воздух содрал горло, грудь вздрогнула от боли, и слова утонули, так и не родившись.

Мужчины смеялись ещё, уже не над именем, а над тем, насколько слаб этот странный найденыш. Бородатый махнул рукой.

— Ладно, «Тор», — усмехнулся он, явно вкладывая в имя насмешку. — Посмотрим, гром ли ты, когда до деревни дотащим.

Для Тора это было хуже любого удара. Не иметь возможности встать, чтобы доказать, кто он есть; не суметь вызвать ни гром, ни уважение — только слушать чужой смех, лежа на мокром песке, в теле, которое больше не повинуется его воле. Бессилие жгло изнутри, горше любой боли от камней и холода моря.

Мужчины недолго спорили, словно решали, что делать с выброшенной на берег сетью. Один коротко бросил, что живой парень, даже вытащенный морем, в хозяйстве не помешает. Другой хмыкнул в знак согласия. Грубые ладони снова легли Тору под плечи, под спину, и его рывком подняли, как мокрый мешок, не особо заботясь о ранах. Камни под босыми ступнями скрежетали, но ноги почти не откликались, висели чужими, тяжёлыми.

Его поволокли по прибрежным камням к лодке. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, будто внутри него лежали разбросанные осколки льда. Мир качался перед глазами, как палуба корабля в шторм, хотя он был уже на земле. Небо и скалы менялись местами, серый песок и тёмные валуны проплывали мимо в рваном ритме, и Тору казалось, что он всё ещё в волнах, только теперь волны состояли из людей и камней.

Впереди вдоль берега тянулись тёмные склоны, гладкие от ветров и дождей. Фьорд уходил вглубь, сужаясь каменными стенами, и там, в его сердце, мерцали огни. Маленькие жёлтые точки дрожали на фоне серого неба, отражаясь в чёрной воде — деревня, прижавшаяся к берегу, словно стая овец у склона.

Тор слышал их разговоры, отдельные слова пробивались сквозь шум крови в ушах: про ярла Сигмунда, который не любит лишние рты; про рыбу, что в этом году идёт хуже; про зиму, что скоро снова прижмёт их к земле и льдом заткнёт фьорд. Простые, тяжёлые слова людей, привыкших считать каждый день и каждый улов. Для Тора они звучали чужим, грубым шёпотом мира, который он всегда смотрел сверху, не вникая.