Онлайн книга «Сколько волка ни корми»
|
Зима вздрагивает, открывая глаза. Бая едва замечает её движение – всё её внимание приковывает кое-что другое. Кое-кто другой. И тут, хорошо, вот тут-то Врану и впрямь удалось её удивить. Даже поразить, возможно. А вот чем – это уже другой разговор. Вран тоже распахивает глаза – и Вран, разумеется, не лежит на земле. Вран сидит. На огромном резном, украшенном разноцветными камнями… стуле?.. Нет, нечто слишком крупно и тяжеловесно, чтобы называться стулом. Должно быть, для этого есть какое-то другое название. У людей, например. А ещё на Вране огненно-красная, кричащая своим ярким цветом рубаха – старики говорят, именно в таких рубахах и появляется порой Хозяин. И Вран, помнится, тоже так говорил. Когда-то. А теперь восседает на своём внушительном седалище в этой красной рубахе сам. Бая смотрит на Врана. Вран смотрит на Баю. Что Бая должна почувствовать? Удивление, растерянность, раздражение? Гнев, тоску, недоверие к самой себе – вот он, перед ней, неужели она всё-таки к нему пришла? Желание высказать всё и сразу – или, наоборот, резко развернуться от одного его вида и широким шагом направиться прочь с бывшей стоянки её племени, которую Вран превратил своими сшитыми в тряпичные стены портянками непонятно во что? Может, Бая должна возжелать всем сердцем влепить его бесстыжему, самоуверенному лицу хлёсткую пощёчину? Или… Нет – Бая совсем не желает никаких пощёчин. Почему-то Бая хочет… …улыбнуться? — Бая, – выдыхает Вран неверяще. И промаргивается – словно тщась согнать с ресниц задержавшийся на них сладкий сон. Морок. Что-то невесомое и несуществующее – что-то, чем кажется ему присутствие Баи сейчас. А глаза всё те же – синие-синие. Удивительно большие на узком, угловатом, умном и немного хитром лице. Когда-то Баю насторожило именно это – лёгкая хитринка. Когда-то Бая подумала, едва взглянув на него: нет, этот точно далеко пойдёт. С ним нужно держать ухо востро. Рубцы на его скулах побледнели, но остались там, где их запомнила Бая – выучила наизусть, глазами, пальцами, губами. Пробежала тонкая седая прядка по мягким русым волосам – но даже способ среза их остался прежним, коротким спереди и длинноватым сзади. Вран никогда не обращал особого внимания на свои волосы: не лезут в глаза – и ладно. Бая замечает первые отметины морщин на его высоком лбу – но ни одной на щеках и у глаз. Видно, не так проста и весела жизнь в славном свободном племени, как восхваляет её Вран в своих письменах. Бая замечает серьгу. Маленький и узкий, потускневший ножик болтается в его ухе. Кажется, Вран совсем не умеет ухаживать за железом. Бая должна бы заметить и что-нибудь ещё, Бая должна бы проверить, в каком состоянии пояс, выданный – выданный ли? – Врану предками, носит ли он его или отринул и это в знак очередного «фу» всем волчьим обычаям, – но взгляд Баи почему-то отказывается опускаться ниже. Глаза. Скулы. Рубцы. Волосы. Ножик. И всё заново, и всё по новой: глаза, скулы, рубцы, волосы, ножик… — На выход, – хрипло говорит Вран, встряхнув головой. Бровь Баи взлетает вверх. И ползут, ползут, ползут, в ужасе понимает она, вверх и уголки её губ – и она совершенно не понимает, как ему удалось это даже сейчас. Даже теперь. Даже теперь, когда… — Нет, нет, – быстро говорит Вран, резко вскакивая со своего величественного стула – с чуть большей поспешностью, чем следовало бы сидящему на нём столь же величественному человеку. – На выход – все остальные. Зима! Встала! |