Книга Сеанс в Преисподней, страница 186 – Глеб Лютаев

Третья причина предполагаемого начала конца – отсутствие ротации. Людей стало слишком мало, чтобы можно было отпускать их малыми группами в ближний тыл. Мыться и стираться теперь приходилось по большей части здесь, на месте. Неудобно, воды не хватало, деревья потрепало постоянными обстрелами, и теперь вместо густых крон над головой нависали лишь полуоблезлые ветки.

А выбора-то всё равно нет.

Редкие вылазки за боеприпасами и продовольствием осуществлялись только в крайнем случае. И то в основном до поперечной лесополосы в тылу, куда это всё доставлялось парой солдат Каскада, которых он оставил для решения логистических вопросов.

Люди устали.

Он устал ещё больше них. Но звание и должность обязывали внушать подчинённым, что всё наладится, что пришлют людей, они начнут ходить в отпуска, их выведут на отдых.

Ложь.

Приходилось врать, потому что иначе солдаты могли поднять бунт, который мог окончиться чем угодно, включая преступное оставление позиций. Против толпы не попрёшь, это Каскад уяснил хорошо.

Правда, своему вранью он нашёл отличное оправдание – никому не нужное, кроме него самого. По сути, начальство Каскаду вешало на уши всю ту же лапшу. Говорили: «Потерпи, подмога придёт, вас сменят, сейчас ротация и бла-бла-бла…» Тошнило уже от их обещаний, лжи, лицемерия.

Каскад успел дважды поругаться с комбригом, один раз с начальником штаба, трижды с командиром батальона и даже с командиром роты. С последним, правда, ссора была лёгкой, скорее, бытовой. Капитан был такой же ничтожной деталью в огромном маховике уникальной военной инквизиции, как и Каскад. Колесо крутилось, такие никчёмные зубцы, как они, ломались, но оно продолжало своё вращение и стирало в ноль всё новые и новые детали, не считаясь с потерями.

Каскад помнил, как визжали комбриг, начальник штаба и комбат. Их угрозы были одинаковы: «под трибунал»; «дождёшься»; «ты, сопляк»; «да я тебя…» и так далее, и тому подобное.

«Да, пожалуйста!» – кричал в ответ Каскад и обрывал связь. Хоть бы один дошёл и попытался выбить из него молодую дурь. Но нет. Они там, а он здесь, и никто не хотел меняться местами. К себе тоже не вызывали больше, наверное, боялись, что как только офицер покинет позиции, остатки взвода тоже уйдут, и никакой ссаной метлой их потом сюда не загнать.

Это Каскад понимал лучше всякого.

В то же время отдавал должное командованию. Они быстро остывали и эти скандалы в дальнейшем не вспоминали. До поры до времени говорили с ним вежливо и даже уважительно. Понимали, что оборона этого участка держится только на Каскаде и его людях, а медали командиров и начальников, их должности представляли собой зыбкую смесь из стойкости и героизма измотанных войной солдат – грязных, безымянных, вонючих и уставших.

Честь и хвала им. Вот так.

И в-четвёртых.

Самым угнетающим во всём этом безумии по-прежнему оставался тот факт, что оборону вместе с Каскадом держал Труп. Подонок настолько плотно вошёл в его жизнь, настолько сильно давил морально, что своим присутствием перекрывал все три предыдущих пункта начавшегося морального разложения Каскада.

Солдаты, как и прежде, относились к Трупу с иронией, но уже меньше отпускали шутки в его сторону. После тех случаев, когда парням не повезло быть убитыми возле Грязного Гарри, не каждый осмеливался так его называть. Всё чаще офицер слышал, как солдаты кличут Трупа просто Гарри и вместо подколов скорее интересуются его состоянием и целостностью после обстрелов, нежели пытаются пренебрежительно оскорбить.