Книга Бывшие. Ненависть между нами, страница 102 – Марина Мартова

«Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку».

Медленно отхожу от двери. Сажусь на кровать.

Операция.

Я думаю о том, что мне предстоит и впервые за очень долгое время эти мысли не отзываются внутри паникой.

Врач говорил со мной о её необходимости трижды. И каждый раз я кивала, соглашалась… и находила причину отложить.

Я лгала себе.

Я понимаю это только сейчас. Признаюсь себе в этом здесь, в старой деревянной избе на берегу Байкала, после слов старика, которые что-то сломали во мне… или наоборот — починили.

Я боялась.

Но не самой операции. Я боялась последствий. Того, что врач скажет мне после. Что я услышу слова, которые навсегда заберут у меня надежду... то, о чём я не позволяла себе думать.

Дети.

Я хочу детей.

Простые три слова. Но я никогда не произносила их даже внутри себя. Запрещала. Прятала свою мечту глубоко. Заваливала себя работой. Копила злость. Уходила всё глубже в одиночество. Потому что думать о детях — означало думать о том, что было восемь лет назад. О том, что я потеряла. О том, что могло быть.

Но сейчас, сегодня мне почему-то кажется, что можно.

Можно хотеть.

Можно надеяться.

Можно верить.

Весь день я провожу, глубоко погрузившись в свои мысли. И иногда ловлю себя на том, что улыбаюсь.

С Никитой мы почти не разговариваем. Не из-за того, что нам не о чем говорить. Скорее потому что вчерашнее откровение ещё живёт между нами… тёплое, хрупкое, и мы оба боимся это долгожданное ощущение спокойствия потерять.

Вечером ложимся спать в разные кровати. По коже проходит острое покалывание при воспоминании о том, что вчера я уснула в его объятиях.

Тихо выдыхаю. Чувствую, как совершенно неуместное смущение горячим румянцем заливает щёки, и накрываюсь одеялом почти с головой.

Никита гасит свет. Оставляет только слабую голубую подсветку над кухонной мойкой. Я слышу, как он устраивается на своей кровати, и через несколько минут замечаю, что его дыхание выравнивается.

Опускаю одеяло ниже, переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. В избе пахнет деревом, дымом и остывающим травяным чаем.

Уснуть не могу.

Поворачиваюсь на бок.

Никита лежит на животе — руки под подушкой, лицо расслаблено. Голубая подсветка очерчивает его профиль: высокие острые скулы, твёрдый подбородок, тёмные, чуть подрагивающие во сне ресницы.

Я помню, как касалась его лица. Кончиками пальцев вела вот здесь, по скуле, потом ладонями обхватывала. И целовала. Медленно, тягуче.

Внутри неприятно тянет.

Я знаю — нельзя об этом думать, нельзя вспоминать.

Никита изменился.

Восемь лет прошло. Он уже не тот мальчишка, которым я его знала. Он взрослый мужчина. Самостоятельный. Сильный. Красивый...

Женатый.

Последняя мысль неожиданно больно бьёт под дых. Резко отворачиваюсь.

Лежу на спине. И снова смотрю в потолок.

Мыслей больше нет — есть горечь.

Тупая, привычная, почти родная.

И где-то под ней — пепел давно сгоревшего прошлого... любви, которая рассыпалась в прах.

Ничего уже не вернуть.

Я это знаю.

Я всегда это знала.

Боже, почему я думаю обо всём этом сейчас?

Моя жизнь за несколько дней превратилась в один сплошной кошмар… а я снова вспоминаю о прошлом.

Понимаю, что уснуть не смогу и тихо сажусь на кровати, старясь не разбудить Никиту.

Поднимаюсь и ступаю голыми ступнями по деревянному полу. У двери снимаю с крючка пуховик, надеваю, застёгиваюсь и выхожу на улицу.