Книга Измена. Сын от любовницы, страница 8 – Яра Славцева

Людмила Прохоровна стояла в центре зала, принимая поздравления с тем выражением лица, с каким женщины её склада принимают не возраст, а подтверждение собственной власти. Свет люстр ложился на её серьги, на камни в кольцах, на идеально уложенные волосы. Вокруг неё смыкался круг людей, которые умели улыбаться так же дорого, как одевались. Она подняла бокал и заговорила о семье. О доме. О продолжении рода. О том, что женщина по-настоящему счастливой становится тогда, когда слышит в доме детский голос. О том, что роскошь, успех, связи — всё это лишь внешняя оболочка, если фамилии нечего передать дальше. Она не называла меня по имени. Ей это было не нужно. Каждое слово и так летело точно в меня.

Я сидела рядом с Максимом, прямая, спокойная, с поднятыми волосами и открытой шеей, как он велел, и чувствовала себя женщиной, которую заранее вывели в круг света, не предупредив, что сейчас начнётся казнь. А потом Людмила Прохоровна улыбнулась сыну. Так улыбаются только тогда, когда знают: сейчас случится то, чего ждали много лет.

— Максим, — сказала она с дрожью в голосе. — Мне кажется, у тебя тоже есть для меня подарок.

В зале сразу стало тише. Максим поднялся. Спокойный. Собранный. Невозмутимый. Лицо человека, который привык владеть вниманием целого зала, не прилагая к этому усилий. В руках у него была длинная коробка в тёмной упаковке. Строгая. Дорогая. Без лент и избыточного блеска. Всё как он любил. Он подошёл к матери и остановился рядом с ней.

— Ты всегда говорила, — произнёс он негромко, но так, что его услышали все, — что настоящий подарок для семьи — это не вещь.

Людмила Прохоровна прижала пальцы к губам. Уже догадалась. Или знала заранее.

— Я много раз слышал от тебя, что дому нужен детский смех. Что фамилия должна жить дальше. Что однажды я должен подарить тебе то, чего ты ждала дольше всего.

Он снял крышку с коробки. Внутри была цифровая фоторамка. Экран уже светился. Первые секунды никто не понял, что именно видит. Белая палата. Свет. Одеяльце. Чья-то рука. А потом камера чуть качнулась — и на экране появилось лицо младенца. Совсем маленького. Новорождённого. Живого. Настоящего. По залу прошёл шум. Кто-то ахнул. Кто-то подался вперёд. Кто-то уже начал улыбаться, ещё не зная подробностей, но угадывая главное. На видео появилась мужская рука. Его рука. Рука Максима. Потом он сам — без обычной брони из идеального пиджака и холодного лица. С закатанными рукавами. С глазами, в которых было столько открытой гордости, что у меня под рёбрами стало пусто. Он держал ребёнка на руках бережно, почти благоговейно. И улыбался так, как не улыбался мне никогда.

— Мама, — сказал он уже глядя не в экран, а прямо Людмиле Прохоровне. — На твой юбилей я хочу подарить тебе самое главное.

Пауза ударила в тишину.

— Твоего долгожданного внука.

У Людмилы Прохоровны дрогнули губы.

— Что?..

Максим развернул фоторамку чуть шире, чтобы её увидел весь зал.

— Его зовут Максим. Максим Громов-младший.

И вот тогда зал взорвался. Аплодисменты. Восклицания. Чьи-то слёзы. Чьи-то поздравления, которые посыпались ещё до того, как он договорил до конца. Люди вставали из-за столов, тянулись ближе, улыбались так, будто им позволили прикоснуться к чему-то по-настоящему важному. Людмила Прохоровна заплакала. Не сдержанно, не напоказ — или так талантливо, что разницы уже не существовало. Она взяла фоторамку обеими руками, как святыню.