Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 14 – Лина Мак

*Сергей*

Двадцать лет я убеждал себя, что забыл, какая она на вкус.

Двадцать лет я врал. Профессионально, системно, с занесением в личное дело.

Она отвечала на поцелуй — сначала осторожно, как будто проверяла брод, потом так, что у меня земля ушла из-под ног. Учитывая, что я сидел, это достижение.

— Нога, — спохватился я, отрываясь. — У тебя нога. Лёд. Травма. Я, как ответственное лицо...

— Конопля, — сказала она, глядя на меня темными, совершенно шальными глазами. — Вот сейчас — председателю слово точно не давали.

И я замолчал. Впервые в жизни — с огромным удовольствием.

Дальше был хаос. Прекрасный, долгожданный, двадцать лет откладываемый хаос. Мокрая рубашка не хотела сниматься и была порвана.

— Я зашью, — прохрипела Люба.

— Да гори она!

Диван скрипел, как несмазанная телега, и мы смеялись в поцелуи, и это было лучше любой тишины. Она задела больной ногой подлокотник, ойкнула, я замер. Ну нет, так не пойдёт!

— Всё, всё, лежи, командовать буду я, — скомандовал я и она, вдруг послушалась. Люба Гусева. Послушалась. Дождь за окном, по-моему, зааплодировал.

Мы были не мальчик и девочка. У неё — морщинки у глаз и шрам от аппендицита, у меня — седина и спина, которая утром выскажет всё, что думает о диванах. И это было в тысячу раз лучше, чем в двадцать. Потому что в двадцать не знаешь, чего лишаешься. А мы знали. До дня. До часа. И навёрстывали — жадно, отчаянно, с процентами за просрочку.

— Двадцать лет, — выдохнула она потом, лёжа на моём плече. — Двадцать лет, Конопля. Ты понимаешь, что нам никто не вернёт?

— Понимаю, — я перебирал её волосы. Мокрые. Пахнущие дождём и тем самым шампунем. — Поэтому предлагаю с этой минуты ничего не откладывать. Вообще ничего. У меня, знаешь, планов накопилось. Лет на двадцать вперёд.

— Каких планов? — она приподнялась на локте. Подозрительно сощурилась.

— Разных, — уклончиво сказал я, потому что говорить «жениться на тебе» на первом же... эм... заседании — это даже для меня быстро. — Стратегических.

— Стратегических, — повторила она. — Господи. Я лежу на диване с главой сельсовета, у которого на меня стратегические планы. Мама говорила: не возвращайся в деревню, Люба, там ничего не происходит.

— Мама ошибалась.

— Мама вообще много в чём ошибалась, — она зевнула и устроилась удобнее, по-хозяйски закинув на меня руку. — Разбуди меня, если гуси нападут.

— Не нападут. Они за нас.

— В смысле — за нас?

— Богдан лично прогрыз дыру в заборе, с которой всё началось. Я его потом премировал.

Она засмеялась — сонно, тепло, мне в шею. А я лежал, боялся пошевелиться и думал: вот теперь, Конопля, попробуй только всё испортить. Найду и лично морду набью. Свидетелей не будет — гуси не выдадут.

Дождь стихал. За стенкой мирно капало с крыши. На моём плече спала женщина, которую я ждал двадцать лет и один ливень.

Ливень, кстати, себя полностью оправдал. Надо будет внести благодарность в протокол.

*Люба*

Я проснулась в его объятиях, и первая мысль была: «Как хорошо».

Вторая, с интервалом в полторы секунды: «ГУСЕВА. ЧТО. ТЫ. НАДЕЛАЛА?».

Паника прибыла по расписанию, без опозданий, с полным пакетом документов. Пункт первый: «а вдруг для него это просто разрядка после многолетнего напряжения». Пункт второй: «тебе сорок два, а не восемнадцать, взрослые люди так не делают». Пункт третий, любимый: «ты только что выползла из одной катастрофы, куда ты лезешь во вторую, у тебя лодыжка не зажила и самооценка в гипсе».