Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 22 – Лина Мак

*Сергей*

Валик приехал без предупреждения. Такси притормозило у ворот, сын вышел — наушник в ухе, чемоданчик на колёсиках, лицо человека, которого сослали в Сибирь без суда.

И первое, что он увидел, — Любу. Она стояла посреди моего двора в моей рубашке, снимала с верёвки бельё и командовала Богданом:

— А ну отошёл от простыни! Я тебя знаю, вредитель, ты вчера наволочку жевал!

Богдан пятился с достоинством, но пятился. Эта женщина за месяц построила гусиную иерархию заново — теперь над Богданом было начальство.

— Это что? — спросил Валька, не здороваясь.

— Это Люба, — сказал я. — Здоровайся.

— А-а, — он скривился, и я узнал гримасу. Танькину. Один в один, вплоть до угла губы. — Мама говорила. Что ты тут с какой-то московской банкроткой связался. Быстро ты, пап. Пять лет один сидел — и вдруг на тебе. А обо мне ты подумал? Или у тебя теперь новая семья, а я так, по остаточному принципу?

Я открыл рот. В голове пронеслось всё: и «не смей так о ней», и «щенок», и «мал ещё». И всё это было бы Танькиными методами, только с моей стороны, и кончилось бы как всегда — хлопнутой дверью и полугодом молчания.

Но я не успел. Люба спокойно повесила последнюю прищепку, повернулась и сказала:

— Валентин, да? Чай будешь? У меня к чаю разговор есть.

— Мне с вами разговаривать не о чем.

— А ты не со мной. Ты с человеком, чьи родители развелись, когда ей было примерно как тебе. — Она кивнула на дом. — Моей дочери восемнадцать. Она восемнадцать лет наблюдала, как родители живут кто в лес, кто по дрова, а она между ними — как мячик. Так что я тебе не мачеха, не враг и не мамина конкурентка. Я — эксперт. С восемнадцатилетним стажем наблюдений с той стороны баррикады. Хочешь, расскажу, чем кончается, если вовремя не перестать пересказывать маме папу, а папе маму? Спойлер: ничем хорошим. И ни для кого. Особенно для мячика.

Валька растерялся. Наушник вынул — сам, я заметил. Постоял. И — я глазам не поверил — пошёл за ней на веранду.

Я в переговоры не полез. Кормил гусей и подслушивал, чего уж. Слышал обрывки: «...а мама говорит...» — «...а ты сам-то как считаешь? Не мама. Ты» — «...да я откуда знаю...» — «...вот с этого и начинается взрослая жизнь, Валь. С фразы "я не знаю", сказанной честно...»

Через час они пили уже третий чайник. Валька рассказывал про институт. Про то, что бросить хочет, а маме боится сказать. Мне он этого не говорил никогда. Мне он говорил про Турцию и полтинник.

Вечером, когда сын ушёл спать в летнюю кухню — сам вызвался, «у вас тут воздух, оказывается, нормальный», — Люба присела рядом на крыльцо и показала мне телефон. С экрана смотрела девчонка: её глаза, её же упрямый подбородок, улыбка на всю ширину экрана.

— Милана. Моя дочь. Моя отдушина. — Она помолчала. — Знаешь, Серёж, все эти двадцать лет, что бы ни горело — бизнес, брак, нервы, я держалась за неё. Единственный мой проект без убытков. С прибылью, которую не отнимет ни один суд.

— Похожа на тебя. Подбородок вон, как флагшток.

— Бедный мир, — усмехнулась она. — Нас таких теперь две. — И, помолчав: — А Валька твой — хороший пацан. Просто ему двадцать лет через него разговаривают чужим голосом. Он свой ещё не нашёл. Найдёт. У него отец — вон какой. Молчаливый, но правильный.

— Это комплимент был?