Книга Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали, страница 27 – Лина Мак

— Смотри, — шепнула я Сергею, — дети сдружились. Быстрее нас, между прочим.

— У них форы двадцать лет не было, — ответил он и накрыл мою руку своей.

*Сергей*

Она шла ко мне через двор в молочном платье, и я забыл слова. Все. Включая «согласен» — Митяй потом божился, что я просто мычал, но мычал убедительно, и регистраторша зачла.

Гуси выстроились вдоль дорожки почётным эскортом и гоготали в такт гармони. Гриша неделю врал, что случайно получилось, но я-то видел репетиции. Богдан стоял первым, с белой ленточкой на шее, и вид у него был такой, будто это вообще его свадьба, а мы так, массовка.

Я смотрел, как она идёт, — и видел всё разом: девчонку с крапивой, москвичку с чемоданом на остановке, мокрую фурию с шампунем на голове, женщину на плащ-палатке среди помидоров. Все они шли ко мне. Комплектом. И я, хоть убей, не понимал, за какие заслуги.

— Горько! — ревела улица.

Целовались мы, по подсчётам Митяя, сорок семь раз. Митяй вёл счёт палкой по лавке и после тридцатого сбился, так что цифра приблизительная, но заниженная.

Тёмным, поздним вечером, когда гармонь наконец выдохлась, столы опустели, а Милана с Валькой ушли провожать бабу Нюру (и понесли ей оставшиеся её же пироги — круговорот пирогов в деревне), мы остались вдвоём.

Первая брачная ночь была не такая, как та, грозовая, и не такая, как в теплице. Тихая. Глубокая. С обещаниями, которые не надо было произносить вслух, — они и так стояли в воздухе, как августовские звёзды.

— О чём думаешь? — прошептала она в темноте, водя пальцем по моему плечу, по тому самому шраму (вилы, восемьдесят девятый год, отдельная смешная история, расскажу на золотой свадьбе).

— Что я самый богатый мужик в области. Тысяча сто гусей и одна Гусева, точнее теперь Конопля.

— Романтик ты мой сельскохозяйственный.

— И заметь — теперь с обязательствами. По всей форме. Печать, подписи, сорок семь «горько».

— Сорок девять, — сонно поправила она. — Митяй два пропустил. Я считала.

Конечно, считала. Моя жена всё считает.

Моя жена. Двадцать лет я шёл к этим двум словам — по бездорожью, через собственную дурость, мимо чужой женитьбы и одного белого «лексуса». Дошёл.

И это «моя» было лучшим, что я слышал за сорок пять лет. Не считая её «да» под яблоней. И храпа Богдана под окном — он так и уснул при ленточке, на посту. Церемониймейстер. Гордость фермы.

*Сергей*

Август подарил нам неделю вдвоём. Теплицы отошли Валюхе с Галюсей.

— Иди-иди, молодожён, без тебя огурцам спокойнее.

Ферма — Грише, а телефоны — в ящик комода, под замок. Ключ Люба спрятала. Куда — не сказала. Я, честно говоря, и не искал.

А медовый месяц по-деревенски выглядит так.

Рыбалка на заре. Туман над рекой, поплавки, тишина — и моя жена, которая через сорок минут вытаскивает щуку. Больше моей. Значительно больше моей. О чём мне и сообщается — сразу, потом через двадцать минут, потом за обедом, потом перед сном, в порядке колыбельной.

— Серёж, а помнишь, какая у меня щука была?

— Люба. Прошло шесть часов.

— Хорошее — не забывается. Это тебе не сельсовет, тут результаты объективные. Взвешиваемые.

Купание в реке — до гусиной кожи, до синих губ, как зелёные и влюблённые. Она плавала, как в юности. Саженками, отфыркиваясь, и кричала, что вода как парное молоко, что было наглым враньём, но враньём счастливым.