Книга Глаз в огненном кольце, страница 16 – Анастасия Машевская

— Сейчас, – тем не менее, настоял Сагромах. – Это важно.

Γайер кивнул и, вернувшись, сел за стол. Сагромах посмотрел на стражу в дверях – то в одних, то в других, и парой вежливых оборотов попросил оставить его с сыном наедине. Едва все вышли, молодой тан насупился, отвел лицо в сторону.

Сагромах в душе вздохнул: ясно, как день. Недолго думая, Маатхас начал прямо.

— Постарайся понять свою мать, Гайер.

— Отец, не стоит…

— Нет, стоит, - настоял тан. – Все люди в окружении твоей матери, которых ты знаешь, изначально не были её окружением и совершенно не были ей верны. Гобрий, которому она поручила докладывать о твоих успехах и промахах, Раду, её первый телохранитель, Юдейр, её первый оруженосец, даже Гистасп, которого сегодня называют её белой тенью – все они, Γайер, доносили на Бану Сабиру Свирепому.

Лицо молодогo человека вытянулось. Сагромах не останавливался.

— И не сказать, чтобы твоя мать была не в курсе. Думаю, именно в силу опытности Гобрия в таком деле она и привезла тебя сюда, если между нами, – вдруг в задумчивом тоне протянул Сагромах, и снова взял уверенную интонацию. - Когда я рос, со мной было то же самое. Несчастный Хабур разрывался между братскими отношениями со мной и подданством моему отцу. Α сколько было соглядатаев кроме Хабура? – Сагромах вздернул брови, но ответа, естественно, не получил.

— У меня с отцом вообще были напряженные отношения: он не одобрял большинство моих поступков. И сейчас я понимаю почему...

— Умоляю, папа, - всплеснул руками Гайер, – нравоучения о том, что я с возрастом пойму, что вами движет, мне всерьез наскучили – я постоянно их слышу от дяди Руссы.

Сагромах коротко засмеялся.

— У Ρуссы есть основания так рассуждать – на его имени немало пятен, – заметил Сагромах вполголоса и таким тоном, будто говорил себе под нос, не обращаясь к Гайеру. И все-таки было ясно, что он хотел, чтобы пасынок услышал и воспринял его слова как нечто, сказанное по секрету.

Гайер проигнорировал и немного вспылил:

— Ну а что я должен был сделать! Она моя мать! Разве ты бы поступил по-другому?!

На этот раз Гайеру показалось, что в улыбке отца он видит грусть.

— Хороший вопрос. Лет пятнадцать назад наверняка сделал бы то же, что и ты. А сейчас – не знаю. Гистасп однажды рассказал мне, что перед осадой она уговаривала командиров бросить её и уйти, обойти западню и вернуться к войскам Сабира Свирепого. Но никто не согласился бросить своего генерала. Тебе уже было несколько месяцев в ту пору, но Гистасп настаивает, что, когда они отказались – это был первый раз, чтобы Мать лагерей позволила подчиненным решать самим. Думаю, – Сагромах потер подбородок, – здесь то же самое. Для Бану единственное доказательство уважения – это признание за человеком свободы собственного выбора.

— Как с тем конем что ли? То есть я должен признать за ней выбор умереть, нелепо подставившись?!

Сагромах изменился в лице: немного помрачнел, во взгляде теперь читалаcь определенная тяжесть.

— Я ведь говорил, не сравнивай свою мать с другими женщинами. И с мужчинами не сравнивай.

— Но она не имеет права рисковать! – не унимался Гайер. – Неужели мать не понимает, что будет с её детьми, если её не станет? Я согласен, с тем, что она опытный боец и хороший командир, но… зачем она вообще сама лезет в пекло?!