Книга В игре, страница 108 – Милослав Князев, Дмитрий Манасыпов, Антон Лисицын, и др.

Город умирал. Умершие становились Улыбчивыми. Чужой лорд-капитан кастовал Некромантию как бешеный. Ненавижу Некромантию.

Когда стены окончательно пали, я стоял на вершине собора, абсолютно один, маленькая фигурка в плаще на огромном тактическом экране, и орал осаждающим Паладинам:

— Почему?! Почему так? Я же победитель! Где Могильщик, покажите мне его хотя бы!

— Потому что ты всех подвел, – ответили мне кости.

«Кампания проиграна, лорд-капитан. Выход».

— Потому что я и есть Могильщик, – говорю я.

Свет заливает белую комнату. Все, кто в меня не верил, оказались правы.

— Он мертв, – констатирует Гисич. – Криотерапия твоя дурацкая тоже не помогла ни разу. Доволен? Куда ты гнал? Надо было укрепиться на севере, качать Пищальников и делать нормальную позиционную войну. После Северного порта я почти поверил, что ты вытянешь пациента, но…

Его слова сливаются для меня в сплошной неприятный монотонный звук. Гисич, глава гейм-хирургического отдела, все время говорил, что меня рано допускать до серьезных операций сорокового уровня. Еврей чертов. Он прав. Как обычно.

Я вытираю пот со лба, стягиваю маску на подбородок. Непонятно, зачем в гейм-хирургии маска, ведь опутанный проводами и окруженный автоматическими скальпелями пациент все равно лежит в другой комнате. Жадно глотаю спертый воздух белоснежной операционной. Слышно, как в соседней комнате суетятся медсестры, зажимы звякают об эмаль мисок. Тихонько, по инерции, похрипывает ИВЛ. Кардиомонитор пищит ровно, но истерично.

Гейм-хирургия сложное и неблагодарное дело. Гипнотерапия известна давно. А если ввести пациента в состояние управляемого кошмара, сопрячь тот с болезнью и облечь в оболочку, то можно победить этот кошмар, наблюдая ситуацию изнутри. Игровая оболочка оказалась удобнее всех остальных ввиду своей удачной подстройки под хирургического робота и аппараты жизнеобеспечения. Как-то так все это работает, если вкратце. Я восемь лет учился этому в университете и ординатуре. И не научился. Я чертов неудачник. Гисич прав.

— Зафиксируйте время смерти, – печально говорит Еремей Петрович в седые усы. – Не переживай, парень, ты старался. Шансов мало было, да еще и инфекция разошлась, антибиотики тормозили, биохимия крови бешеная. Все равно рисковать надо было.

— Не надо было, – упрямо замечает Гисич.

— Заткнись, урод, – говорю я.

— Гисич, заткнитесь, – просит Еремей Петрович. – Не надо эмоциональных сцен. Мы все-таки профессионалы.

— Он у меня прямо под скальпелем умер, – сказал я.

— Так бывает. Да брось ты инструмент, сейчас надвое ее переломишь, вон как сжал.

Я бросаю мышку. Потом отцепляю от формы маленький колокольчик и швыряю его в стену. Во время броска Гисич машинально уворачивается, хотя я даже не смотрю на него. Колокольчик жалобно бренчит.

— А колокольчик тебе зачем? – участливо спрашивает Еремей Петрович.

— Талисман был. Всегда меня спасает. Спасал.

— Так чего выкинул-то?

Я не отвечаю.

Мы проходим в комнату пациента. Еремей Петрович осторожно убирает маску со рта больного. Хотя он уже не больной, о чем это я, он мертвый. И он улыбается. Улыбчивая смерть такая улыбчивая.

Я долго курю на холодной лестнице. Хочется одновременно поговорить и помолчать. Говорить не с кем и не о чем. Я решаю молчать и курить. Голова медленно наполняется спасительным ничего, нервы перегорают и атрофируются. На какие-то отдельные мгновения я забываю, что я убийца.