Книга Код «Бинома», страница 3 – Дмитрий Штиль

Я молча наблюдал. Знал этот синдром. Адреналиновая яма. Там, «за речкой», ты бог войны, а здесь ты просто мужик, который не понимает, почему люди вокруг ходят без бронежилетов и смеются.

Ветров поставил стакан, со стуком ударив стеклом о дерево.

— Кто сейчас курирует Академию Наук? — спросил он в лоб, глядя на Серова.

— Допустим, я, — подал я голос. — Вернее, принимаю хозяйство. А что, Алексей, решил перевестись в науку?

Ветров медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь надежды и фанатичного безумия.

— Там есть один парень. В ВЦ работает. Илья Нудельман. Мой дальний родственник, племянник троюродный, не суть…

— И? — Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— К нему надо присмотреться, Витя. Серьезно присмотреться. Не как к диссиденту, а как… — Ветров замялся, подбирая слово, — как к инструменту.

— Проблемный? Антисоветчина?

— Нет. Он… — Ветров почесал переносицу. — Он социопат. Живет в своем мире. Цифры, формулы, теоремы. Людей не замечает, смотрит как на пустое место. Я раньше думал — чокнутый. Смеялся над ним. А перед командировкой… зашел попрощаться. Тетка просила занести гостинцы.

Ветров полез в нагрудный карман кителя. Пальцы дрожали. Он достал сложенный вчетверо листок бумаги — обычный, из школьной тетради в клеточку. Бумага была затертой, грязной, с бурыми пятнами — то ли кофе, то ли старая кровь.

— Я ему сказал, что еду. Он спросил — с кем. Я, дурак, показал список группы. Просто фамилии и даты рождения. Думал, он и не слушает. А он взял ручку, нарисовал какую-то таблицу… Матрицу, что ли. И начал считать.

Ветров развернул листок и разгладил его на столешнице. Я приподнялся, заглядывая. Весь лист был исписан мелким, бисерным, «мушиным» почерком. Формулы, векторы, проценты. Посредине жирно была обведена фамилия: ЛАВРОВ.

— Что он сказал? — тихо спросил Серов.

— Он не гадал, Юра. Никакой мистики, — быстро, словно оправдываясь, заговорил Ветров. — Он сказал: «У Лаврова критический дефект алгоритма принятия решений. Матрица-шматрица перекошена в сторону агрессии, логика отсутствует. В опасной ситуации он выберет опасный путь с вероятностью 98%. Но его личный коэффициент удачи — отрицательный. Он — ходячая зона поражения. Радиус разлета осколков его глупости — пятнадцать метров».

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Он сказал мне: «Не ходи за ним, Леша. Держись на дистанции. Математика говорит, что он умрет и заберет всех, кто будет в радиусе пятнадцати метров».

Ветров ткнул пальцем в грязный листок.

— Вот здесь. Видите? «Вероятность выживания группы Лаврова — 4%». Четыре процента, Витя! Я тогда посмеялся. Сказал: «Илья, иди лечись». А неделю назад, под Чарикаром…

Ветров замолчал. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Лавров полез не туда. Повел ребят к валунам. Самое очевидное укрытие. Я должен был бежать за ним. Но у меня в голове вдруг этот голос Ильи зазвучал. Сухой такой, скрипучий: «Зона поражения». И я остался. Упал в грязь у горящего бэтээра.

Майор поднял на меня воспаленные глаза.

— Лаврова и парней накрыло минометом. Прямое попадание. А я жив. Потому что послушал этого «чокнутого».

Я смотрел на листок. Цифры прыгали перед глазами. Бред. Чушь собачья. Перевел взгляд на Ветрова. Внутри включилась логика Черепа, повидавшего сломленных бойцов — холодная, циничная аналитика. Я видел не чудо, а психологическую травму.