Книга Код «Бинома», страница 53 – Дмитрий Штиль

Я не герой. Я математик. Я не хочу быть рядом с этой трагедией.

Поэтому я исчезаю. Не ищите меня. Это невозможно. Я умею решать задачи топологии, я найду нору, в которую не заглянет даже КГБ. Я уезжаю. Там нет реакторов и нет интриг спецслужб. Я буду доказывать теоремы. Я хочу заниматься чистой наукой, а не участвовать в вашей Холодной войне.

Остановите Волкова. Пока не поздно.

И простите меня.

И. Н.'

Я опустил письмо.

В кабинете стояла звенящая тишина. Всё сходилось. Детали мозаики идеально легли на свои места.

Моя интуиция не подвела меня. Волков. Этот лощеный пижон, у которого полиграф скакал на вопросах о Западе.

Нудельман не предатель. Он — жертва. Он свидетель, который испугался собственной тени и масштаба заговора. Он увидел диверсию, запаниковал и сбежал, чтобы не стать соучастником.

Его письмо — это не алиби. Это донос. Крик о помощи.

Я почувствовал странное, горькое облегчение. Враг определен. И враг не этот несчастный ученый, который сейчас трясется в электричке по дороге в какую-нибудь Тьмутаракань. Враг летит в спецборте, курит «Мальборо» и улыбается Серову.

«Волков», — подумал я, сжимая письмо в кулак.

Я хотел уже выйти из кабинета, но мой взгляд зацепился за одну деталь.

Стена слева от стола. Там висела большая грифельная доска. Черная, покрытая серым налетом меловой пыли. Она была чисто вымыта. Влажная тряпка оставила на ней характерные разводы.

Но память — штука коварная. Она вдруг выбросила на поверхность кадр из прошлого. Нудельман стоял у этой доски. Он писал что-то быстро, яростно. Формулы, стрелки, фамилии. Увидев меня, он дернулся, закрыл доску спиной. А потом все быстро стер.

Я подошел к доске вплотную. Под определенным углом, в косых лучах низкого послеобеденного солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, на черной поверхности проступали призраки букв. Мел не исчезает бесследно. Он въедается в микротрещины.

Прищурился. Что там было? Схема? Список?

Различались фрагменты: «…группа…», «…внедр…», и что-то похожее на «…Лан…». А ниже — цифры. Или даты?

Внезапно уверенность в том, что все просто, пошатнулась. Если он сбежал в глушь доказывать теорему Ферма, зачем он стер расчеты по группе внедрения? Зачем уничтожил информацию, которая могла бы подтвердить его слова против Волкова?

Письмо говорило одно, а стертая доска — другое.

Письмо было криком души, а доска выглядела как зачистка следов.

Что если письмо — это дезинформация?

Я замер.

Мне нужны факты.

Я сел за стол, придвинул к себе аппарат городского телефона и крутнул диск, набирая прямой номер дежурного по Управлению.

— Дежурный? — мой голос звучал сухо, как треск статики. — Это Ланцев. Срочно направьте в 304-й кабинет ВЦ Академии Наук эксперта-криминалиста из технического отдела. С полным набором.

— Что случилось? Взлом?

— Нет. Мне нужно восстановить угасший текст на грифельной доске.

Я посмотрел на черную доску, хранящую молчание.

— Нам нужно прочитать то, что гражданин Нудельман так старательно пытался забыть.

Положил трубку. Письмо я убрал во внутренний карман.

Кабинет полковника Зуева на третьем этаже Лубянки всегда действовал на входящих одинаково: он давил. Давил высокими потолками, массивными дубовыми панелями, тяжелыми портьерами, которые, казалось, глушили не только звуки улицы, но и мысли.